Это чувство почти не покидает его все последние дни. Особенно ему не по себе сегодня на репетиции Зарницыных. Понаблюдав некоторое время за их полетами, он подходит к Ирине Михайловне.

- Не хотелось мне вас расстраивать, - негромко говорит он, - но похоже, что и вы обеспокоены не менее моего...

- Не буду скрывать от вас, Анатолий Георгиевич, боюсь я, как бы Илью не постигла неудача... - не поворачиваясь к нему, отзывается Ирина Михайловна. - Уже не первый день с тревогой думаю об этом. Все может быть, Анатолий Георгиевич... Во всяком случае, нужно быть готовыми к этому.

- Но ведь их новый номер не осуществится тогда, - кивает главный режиссер на мелькающие в воздухе тела Зарницыных. И какой номер!

Ирина Михайловна лишь вздыхает в ответ.

- А может быть, придумаем что-нибудь?

- Что же тут можно придумать? - разводит руками Ирина Михайловна. - Тогда вообще многое окажется неосуществимым. А то, что удастся сохранить, непременно нужно будет страховать. Снова, значит, предохранительная сетка и лонжи, от которых мы так мечтаем избавиться.

Они молчат некоторое время, погруженные в р.аздумье, потом Анатолий Георгиевич решает:

- Будем все-таки спасать, что возможно. Готовьтесь к этому, Ирина Михайловна.

А с воспроизведением антигравитационного эффекта и в самом деле не ладится что-то. Найдены, правда, отдельные недостатки в монтаже и изготовлении некоторых деталей аппаратуры. На устранение обнаруженных погрешностей уходит около недели. Но и после этого никакого антигравитационного эффекта в установке Ильи Нестерова не возникает...

Надо бы посоветоваться с отцом, но Андрей Петрович все еще считает затею Ильи с постановкой его эксперимента в цирке не очень серьезной. Дав сыну измерительную аппаратуру и кое-какие материалы, он ничего больше не предпринимает, чтобы помочь ему. Даже встречаясь с ним дома вечерами, не спрашивает, как идут у него дела.

А Илья сидит теперь с заведующим цирковым конструкторским бюро и угрюмо перелистывает чертежи своей установки. Виктор Захарович Миронов хотя и сочувствует ему, но ничем не может помочь. Ему кажется, что в аппаратуре Нестерова выверены все мельчайшие его детали и что с технической точки зрения замысел Ильи воплощен в почти идеальную конструкцию.

Очень хочется Миронову утешить чем-нибудь молодого ученого, но чем?..

- Давайте-ка отложим все это до завтра, - предлагает он наконец, так и не придумав ничего более утешительного. - А завтра на свежую голову...

Но тут в дверях конструкторского бюро появляется Лева Энглин, отсутствовавший весь день.

- Что приуныли, друзья? - весело спрашивает он. - Не понимаете, в чем у вас загвоздка? Дайте-ка сюда схему установки, я покажу вам, где в ней ошибка.

Илья резко поворачивается к Энглину. Смотрит на него с явным недоверием.

- Я не шучу, Илья, - повторяет Лева. - Это всерьез. Я обнаружил довольно грубую ошибку. Она в этих вот блоках, стучит он указательным пальцем по схеме, разостланной на барьере манежа. - Их нужно переделать. Необходимо изменить и сечение пьезокристаллов. Вот тут все у меня подсчитано, протягивает он Илье несколько листов бумаги, густо исписанных цифрами и символами технических обозначений.

Склонившись над схемой, Илья придирчиво сверяет свои расчеты с поправками Энглина. А Лева, стоя за его спиной, неторопливо продолжает:

- Сам-то я, откровенно говоря, и не обнаружил бы, пожалуй, этих ошибок. Да вот спасибо Аркатову - это он указал мне на них...

- Какой Аркатов? - порывисто оборачивается к Энглину Илья.

- Академик Аркатов, какой же еще.

- Ты решился, значит, обратиться к нему лично?..

- А почему же не решиться? - простодушно пожимает плечами Энглин.