|
..”. Владимир все смотрел на нее. - Так вот! Я ему ответила: “У меня останется Владимир . И весь остаток нашей жизни мы с ним будем пить и ссориться..." Он закурил сигарету и бросил взгляд в сторону моря. Почему именно сегодня его неотвязно преследуют эти сны наяву? Он сидит здесь, на террасе из розового камня, возле Жанны, а она сегодня уродливее, чем когда-либо. Он слушает ее, но в то же время находится в самых разных местах - например, в Москве, в гимназии, в тот самый день, когда он на переменке разлегся во весь рост на какой-то теплой каменной плите и принялся разглядывать ползающую там божью коровку... Или на борту “Электры”. Он смотрит на Элен, сидящую в шезлонге, ослепительно белая раскрытая книга лежит у нее на коленях... И конечно, как всегда, - Константинополь, где он бродит вместе с Блини по узким, кое-как мощенным улицам... И Париж, куда они однажды прибыли весенним утром и где он впервые съел рогалик в бистро, которое и сейчас узнал бы из сотни тысяч других... А ее голос продолжал: - Говорят, что, когда мой дед состарился, он из своего кресла попросту не вылезал и по вечерам моим братьям приходилось вдвоем уносить его в постель... А он их возненавидел, потому что нуждался в их помощи. Он прямо как сумасшедший боялся, что они когда-нибудь уйдут от него и женятся, а он так и умрет в своем кресле один-одинешенек. Она рассмеялась. Сделала глоток-другой. - Ну, ты-то уж не женишься, больно трусоват! До того трусоват, что глазом не моргнул - пожертвовал своим другом Блини, лишь бы остаться здесь... Ну, что с тобой? Я же тебя не попрекаю этим. Может быть, это единственный раз в твоей жизни, когда ты хоть на что-то решился. Он встал. - Ты куда? - Никуда. Он налил себе, не пытаясь заставить ее замолчать. Может быть, ему хотелось, чтобы она говорила и говорила, нашла бы еще более точные слова? Глаза его становились все светлей, вот они стали такими светлыми, каким было море утром, когда он проснулся и увидел пустынный, холодный пляж. Все приобрело в этот день особое значение - это он понял только сейчас. Он не побрился. Он был похож на бродягу. После утренней встречи с Элен ему трудно было дышать. А теперь еще Жанна выбрала именно эти мягкие сумерки, чтобы говорить, говорить без умолку, как всегда, когда напьется. - Я когда-то читала - должно быть, в каком-то романе - про двух сообщников, они ненавидели друг друга, но были не в силах расстаться... Сядь же, Владимир! Мы ведь с тобой тоже старые сообщники... Вот я сейчас велю тебе лечь ко мне в постель, и ты ведь ляжешь. Чистая правда! Опять пьешь? - Пью. - О России думаешь? Она издевательски рассмеялась. - Удобная штука эта твоя Россия! Стоит тебе напиться, или разреветься, или наболтать вздору, или почувствовать себя подлым трусом - сразу берешься за декламацию: “Я думаю о России...” А ведь не будь революции, ты все равно был бы таким же, не другим! Я-то разве пережила революцию? Нет. Просто мы с тобой не такие, как все. Не можем ни с кем ужиться, никто нам не нужен... Вот эта сиделка... Я ее до того невзлюбила - и ведь только за то, что она такая бледная да серьезная. Хочешь, я тебе еще что скажу? Тебе ведь все равно что ни скажи... Иногда я думаю - может, я мою дочь тоже ненавижу... У нее ни единого недостатка нет! Она так в себе уверена! Смотрит на весь мир, будто ей никто не нужен! И от меня ей ничего не нужно, только поцелует меня в лоб, когда прихожу или ухожу. |
