Кишлак встретил нас пыльной дорогой и молчащими людьми. Женщины стояли у домов, дети сидели на корточках. Ни криков, ни ругани, при нашем появлении, будто всё замерло.

— Скучно вам наверное, товарищ корреспондент? — поинтересовался сержант, глуша «таблетку». — Это вам не на передке.

Я ничего не ответил, приготовил видеокамеру и начал вести съёмку. Женщины тут же разбежались, прикрывая лица руками. Мужики, в основном старики, чуть напряглись. А дети наоборот воодушевились, увидев камеру.

Медики прошли под тень старого ковра, натянутого вместо навеса, и начали работу. Я навёл объектив на девочку лет шести. Она лежала без сил, только глаза бегали. Юля поставила ей капельницу, аккуратно держа её руку, как будто боялась уронить.

Боковым зрением я заметил, как наши ребята водители начали носить местным воду.

— Они здесь все обезвоженные. Колодец отравлен, — пояснила Юля, не поднимая головы.

Я снял, как боец наливает воду в алюминиевую кружку, подаёт старухе. Она не берёт сразу, смотрит на него с недоверием. Потом всё же принимает и медленно пьёт трясущимися руками.

— Кто-то отравил колодец? — спросил я у капитана Ревина.

— Их же братья по вере, — вздохнул он. — Чёрт его знает, что у них в голове, наверное, думают, что мы из этого колодца будем пить. А им лишь бы нам поднасрать! Благодарность такая!

Вскоре несмотря на раннее утро, жара начала усиливаться. Навесы едва держали тень. Юля, всё это время работавшая, вытерла пот со лба, устало села на ящик перевести дыхание. Работа у медиков была не простой и не менее сложной, чем у военных.

Я же решил поговорить со старейшинами. Узнав об этом, капитан улыбнулся.

— Осторожно только. Здесь если они улыбаются, это не значит, что слушают. Гады среди них не редкость.

Я кивнул и пошёл к другой стороне кишлака, где у глиняной стены сидело трое мужчин в тюбетейках. Один был в белом халате, другой держал чётки.

Объяснил кто я. Что снимаю, пишу, и мы приехали помочь. Старейшины долго молчали.

— Вы лечите детей. Это хорошо, — наконец, сказал один из них, перебирая чётки.

— Мы не только лечим, — осторожно заметил я. — Мы хотим, чтобы никто не умирал. Ни с вашей, ни с нашей стороны.

— Это уже война и не нам решать.

Разговаривать эти люди не хотели, но от помощи не отказывались. Парад лицемерия.

— Садись, — кивнул один, в белом халате. — В ногах правды нет.

Я присел, достал блокнот.

— Зачем пришёл? — спросил тот, кто держал чётки.

— Хочу понять, что вы думаете, — честно сказал я.

Старейшины помолчали, а потом самый старый из них, прежде молчавший, заговорил.

— Мы думаем, что детям нужна вода. Что женщины хотят мира. А мужчины… — он замолчал, долго смотрел на дальние холмы. — Что считают мужчины я не знаю, но они не хотят видеть чужаков на своей земле.

— Почему? — спросил я.

— Потому что когда уходит старое, новое приходит всегда с винтовкой.

— Мы ведь не винтовку принесли, а воду.

Старик впервые посмотрел прямо на меня.

— Сегодня воду. А завтра… Кто знает?

Он не был враждебен, но я чувствовал — если бы у него был выбор с нами или без нас, он бы не раздумывая выбрал последнее.

Младший из старейшин, лет семидесяти, со следами ожога на щеке, покосился на меня.

— Ты один? Или за тобой придёт кто-то ещё?

— Я журналист. Работаю один.

— А солдаты?

— Они охраняют медиков.

Он кивнул, помолчал.

— Откуда сам?

— Из Москвы, — ответил я.

— Говорят, в Москве женщины ходят без чадры.