— И в лесах небось не бывал?

   — Вот, приехал…

   — Сколько тебе лет? — вдруг спросил он с недоумением.

   — Тридцать восемь. А что?

   — Что же ты делал тридцать восемь лет?

   — В конце концов, у меня степень — кандидат юридических наук! — разозлился я.

   В конце концов, я написал докторскую диссертацию, читал неплохие лекции по криминологии и имею печатные труды. В конце концов, кто он такой? Пень сосновый?

   Я вздохнул, остывая. Спорят с равными, спорят с себе подобными. Кажется, я отступил от своего правила — с дураками и женщинами не связываться. Впрочем, он может бытьи не дураком и не пнем, а цельной натурой, сумевшей затеряться в этих сосняках и не прикоснуться к цивилизации. Цельные же натуры всегда ограниченны, потому что они цельные.

   И все-таки мне хотелось ткнуть его носом в какую-нибудь элементарную истину, ему доступную. Типа: «Времена натурального хозяйства давно минули». Я и ткнул ложечкой в мед — между прочим, очень душистый:

   — Ты же не делаешь его сам?

   — Пчелы делают.

   — Не на твоем же подворье?

   — На моем.

   — У тебя что — свои пчелы?

   — Неужто чужие…

   Тогда я нашелся и стукнул ложечкой по деревянному бочонку:

   — Посуду ведь дома не производишь?

   — Произвожу.

   — И этот бочонок?

   — И его.

   Я оглядел пузатые бока, текстуру дерева, выжженных мордатых медвежат, крышечку с кнопкой-пенечком… И вздохнул от нахлынувшей безысходности. Я устал от этого случайного человека, прямого и твердого, как корабельная сосна. А сосняки зовуще шумели за окнами — в них плавились янтарные смолы, пахло грибами и жила тишина.

   — Верно сделал, что собрался в леса, — примирительно сказал Пчелинцев. — Человек должен жить в лесах.

   — Почему же? — вяло спросил я из приличия.

   — А где ж еще? В поле? Взгляду не за что уцепиться и душе не над чем задуматься. В горах? Человек не птица, чтобы вниз головой жить. В океане? Мы из него произошли, не возвращаться же.

   — В городе, — вспомнил я одно знакомое местечко.

   — В камне да металле жить нельзя.

   — Живут же.

   — Умом. А сердце их тут, откуда человек вышел. Оно еще помнит свое происхождение. К примеру, про лес стихов полно, а про бетон и шестеренки не пишут.

   Вечером в многослойной тишине, возможно, я бы с ним и посидел. Чтобы скоротать бессонницу. Но в солнечный день мне хотелось затеряться в сосняках и ни о чем не думать — ни где людям жить, ни зачем им жить. Я зевнул откровенно и поставил чашку с окончательным стуком, будто печать шлепнул. Пчелинцев поглотал чай и поднялся.

   — А у тебя тут хреново, шишка-едри?шка!

   — Чем же?

   — Окна мутные, стол пыльный, пол шершавый, и пирогами не пахнет.

   — Мне и так хорошо. — Я шагнул к двери, как бы показывая путь.

   — Это очень плохо, когда и так хорошо, — поучил он на прощание и сграбастал топор своей длинной механической рукой. — Приходи-ка, Антон, ко мне.