— Не дружим, — оборвал мужчина и зачем-то стукнул себя по мексиканской шляпе.

   — Ах да, ваши псы разной национальности. У вас боксер, а у него болонка.

   Мужчина глянул на меня смущенно — посторонний человек его тяготил. Зато Пчелинцев осмотрелся, будто увидел нас с высоты. Мне захотелось уйти. Да и ошибся я — Пчелинцев был все-таки сторожем.

   Но я не ушел, зацепленный странным, мною самим не понимаемым любопытством. И стоял, теперь уже занятый своими мыслями… Привлекал их разговор? Неинтересен, даже базарен. Их личности? Одного я не знал, второй, сторож, вызывал во мне скрипучее раздражение. Дожидался его, этого Пчелинцева? Вроде бы уже не дожидался. Неудобно сорваться и пойти? Удобно…

   Удержала меня, скорее всего, нелогичность ситуации. Вернее, некоторая ее киношность — так есть, но так не бывает. Какая-то неестественность… Даже глупость в их противостоянии… Вот именно: интеллигентный человек и жилистый мужик. Доктор наук и сторож.

   — И еще, — заговорил мужчина неуверенно, будто нащупывая слова. — Ко мне, как к председателю садоводства, обратился Куковякин… Его машину задел какой-то самосвал. А вы сделали Куковякину… выговор, публичный, в грубой форме…

   — А где его задел самосвал?

   — На повороте, у трех сосен. Там и битые стекла лежат от фары.

   — А почему ж он милицию не вызвал?

   — Это его личное дело.

   — Его, шишки-едришки! Врет Куковякин, как трескучая сорока. Не было самосвала!

   — Что же было? — с тихим интересом спросил председатель.

   — Я это прознаю.

   — Зачем?

   Наконец-то Пчелинцев онемел. Острые уши порозовели до прозрачности; мне показалось, что сквозь раковины, как сквозь розовый шелк, я вижу металлические дужки.

   — Чтобы вывести его на чистую воду, шишки-едришки!

   — Разве он в чем-то виноват?

   — Я это прознаю, — угрожающе повторил Пчелинцев.

   Председатель вздохнул шумно и протяжно, будто сахалинская гречиха прошелестела, длинноного стоявшая невдалеке. Почему-то вздохнул и я — вздыхалось мне последнеевремя, вздыхалось.

   — Владимир… э-э… Никандрыч, — медленно начал он.

   — Слушаю вас, Анатолий… э-э… Анатольевич, — мгновенно отозвался Пчелинцев, и его «э-э» было настолько откровенным, настолько походившим на блеянье, что мне и вовсе стало не по себе.

   — Вы сторож, а не участковый, Владимир Никандрыч.

   — Значит, помалкивать, шишки-едришки?

   — Купил садовод машину дров…

   — Краденых, — ввернул Пчелинцев.

   — Или принес из леса жердь…

   — Сосенку спилил.

   — Или клюкву собрал…

   — Хапалкой, зеленую, больше центнера.

   — Подобное случается во всех садоводствах. А вы устраиваете дикий переполох. В милицию звоните… Жизнь есть жизнь, Владимир Никандрыч.

   Сторож чуть не ткнулся в лицо председателя, напирая, как шпана, требующая закурить. Я подумал, что Пчелинцев сейчас выругается добротным русским матом, — его поза обязывала.