И Пчелинцев вернулся в черноплодку. Я ничего не понимал. Допустим, вор приехал с напарником обворовать дом. Но он вошел в него по-хозяйски, зажег везде свет, застучал, задвигал мебель. И со сторожем они друг друга знают.

   — Пока он без второго, в разведке, — шепнул Пчелинцев.

   — Да что разведует-то?

   — Спугнуть бы его.

   Он вновь подавил мне плечо, вышел из кустов, миновал калитку и стукнул в дверь. Та открылась — я увидел на свету тощую фигуру мужчины.

   — Не знаете, как сыграли? — поинтересовался Пчелинцев.

   — Кто?

   — Наши.

   — С кем?

   — С ихними.

   — Во что?

   — В футбол.

   — Я не болельщик, — отрезал мужчина.

   Пчелинцев вернулся и засопел недовольно — видимо, не спугнул. Я начал подозревать, что опять вовлечен в авантюру вроде той, с моравской колбаской. И если тогда наша совместная глупость была понятна, то здесь его действия смахивали на поступки спятившего.

   — Знаешь, кто это? — прошипел Пчелинцев. — Волосюк.

   — Ученый?

   — Стучит на барабане в ансамбле не то «Самосады», не то «Самосуды», а может, и «Супостаты».

   — Да в чем дело-то?

   — Глянь-ка, окна занавешивает, готовится.

   Самогонщик? Картежник? Купюры печатает? Или сектант? Я хотел все это прошептать Пчелинцеву, но он уже вышмыгнул из укрытия. После его стука дверь открылась, и опять в электрическом свете я увидел тонкую фигуру Волосюка.

   — Извините, позабыл спросить: вам навоз нужен?

   — Сейчас, что ли? — уже раздраженно спросил Волосюк.

   — В принципе.

   — В принципе нужен.

   — Запишу вас на очередь.

   — Если еще есть вопросы, то давайте сразу.

   — Что, мешаю?

   — Я приехал, надо топить печку, готовить ужин…

   — Ужин на одного?

   — Какое вам дело, черт возьми! — не выдержал Волосюк. — Вы сторож или участковый?

   — Совмещаю, — хихикнул Пчелинцев.

   Я полагал, что после этого накального разговора гнездышко в кустах мы покинем. Но Володя уселся рядом. Неосведомленность, затекшие ноги, тьма и вообще двусмысленность… Вернее, умора: кандидат юридических наук, доцент университета сидит на корточках в черноплодке, именуемой засадой. И не знает, почему сидит и зачем. Я хотел было уже подняться… Но в доме стукнула дверь и выпустила хозяина. Волосюк огляделся, обошел вокруг дома — видимо, искал сторожа, — миновал калитку и побрел по улочке каким-то мягким, неуверенным шагом. Дом не закрыл, свет не погасил.

   — Ага, — злорадно и понимающе изрек Пчелинцев.

   — Объяснишь ты или нет?

   — Его жена, шишечки-едришечки, человек прозрачной души. На фикхаме преподает.

   — Что за фикхам?

   — У вас, в университете.

   — А, химический факультет, химфак. Ну и что?

   Одну ногу кололо иголками, вторая омертвела целиком.