Брунетти и впрямь была знакома подобная картина.

– Ну, или наоборот – пытаемся стать грубее, вульгарнее и жестче мужчин.

Брунетти понимающе кивнул.

– А еще варианты есть? – спросил он, когда Гриффони умолкла.

– Есть. Некоторые из нас стараются не сойти с ума и просто хорошо делать свою работу.

– А если и это не помогает?

– Ну, тогда остается только одно: перестрелять ублюдков к чертям собачьим.

Брунетти расхохотался. За время их знакомства он ни разу не пытался давать ей советы, как усмирить непокорного Скарпу: более того, решил до последнего воздерживаться от каких бы то ни было оценок. Опыт подсказывал ему, что большинство профессиональных и личных конфликтов чем‑то похожи на озеро с неровным дном – рано или поздно вода все выравнивает и нивелирует. Со временем люди начинают безошибочно определять, кто главный, а кто на подхвате. Конечно, более высокое звание служит в этом ориентиром, но далеко не всегда. Впрочем, Брунетти не сомневался, что в конце концов комиссар Гриффони поймет, как обуздать непокорство лейтенанта Скарпы, а тот, в свою очередь, непременно найдет способ ей за это отомстить.

– Он ведь очень давно здесь работает, почти как вице‑квесторе, да? – спросила Клаудия.

– Да, они вместе сюда перевелись.

– Наверное, не стоит этого говорить, но вообще‑то я сицилийцам не доверяю, – призналась она. Клаудия Гриффони, как и многие другие девушки родом из обеспеченных неаполитанских семей, выросла в доме, где говорили исключительно на итальянском. Конечно, она знала диалект – наслушалась в школе и от друзей – и иногда даже вставляла в речь чисто неаполитанские словечки. Но сицилийские выражения она произносила крайне иронично, словно подчеркивая лингвистическую дистанцию, отделяющую диалект от настоящего элегантного итальянского. Брунетти еще не слышал, чтобы кто‑нибудь настолько совершенно владел языком. Незнакомый с Клаудией человек наверняка решил бы, что ее недоверие к сицилийцам объясняется тем, что она родом с севера – откуда‑нибудь из‑под Флоренции.

Брунетти сообразил, что комиссар предложила ему своеобразный тест: если он согласится с ее высказыванием, попадет в одну категорию людей, если нет – в другую. Не принадлежа ни к одной из этих категорий – или принадлежа к обеим сразу, – Брунетти в ответ задал Клаудии вопрос:

– Значит ли это, что ты вскоре присоединишься к Лиге?

Настал ее черед расхохотаться. Отсмеявшись, она спросила, словно не заметив ловкости, с какой Брунетти отказался глотать наживку:

– У него тут есть друзья?

– Какое‑то время он работал вместе с Альвизе в одном специальном проекте по Европе, но им урезали бюджет и всю лавочку прикрыли раньше, чем они успели что‑нибудь сделать – и даже раньше, чем кто‑нибудь успел понять, что они вообще должны были делать. – Брунетти ненадолго задумался. – А вот насчет друзей я не уверен, – добавил он. – Мне о нем вообще мало что известно. Кажется, он предпочитает ни с кем на работе особо не общаться.

– Но, конечно, дело не в вас, венецианцах – ведь дружелюбнее и гостеприимней людей на всем свете не найти, – улыбнувшись, поддела его Клаудия.

– Тут не все – венецианцы, – неожиданно для самого себя с жаром возразил Брунетти.

– Знаю‑знаю, – успокаивающе замахала рукой она. – Все тут очень милые и любезные, но все любезности оставляют у порога, когда мы расходимся по домам.

Не будь Брунетти женатым человеком, он бы немедленно воспользовался ситуацией и пригласил ее на ужин.