Буэнос-Айрес, 1899

Колодец с черепашкою на дне.

 Мерцают звезды над большим двором.

 Блестит семейным старым серебром

 массивный стол. Бег времени, хоть не —

 подвижным время кажется сначала.

 Оружие, служившее в пустыне.

 Портрет солдата, сгинувшего ныне.

 И коридор сырой, ведущий к залу.

 В другом дворе (рабов там больше нету)

 беседки виноградной темный свод.

 И полуночник в тишине поет.

 Стареет дом. В копилке спят монеты.

 И ищут скромный образ этих лет

 забвенье да печальный мой сонет.

Конь

Равнина, которая ждет с начала времен. За персиковыми деревьями у самой воды огромный белоснежный конь с полуприкрытыми глазами – он словно наполняет собою утро. Выгнутая шея, как на персидском рисунке, закрученные грива и хвост. Он весь состоит из изгибов. Вспоминается любопытная строчка из Чосера: «a very horsely horse»[33]. Ни с кем и ни с чем не сравнимый, конь стоит вдалеке, но ясно, что он очень высокий.

В мире нет ничего, кроме наступившего полдня.

Этот конь – он здесь и сейчас, но есть в нем и что-то иное: ведь его видит в своем сне и Александр Македонский.

Гравюра

Отчего при повороте ключа

 перед глазами снова возникает та гравюра?

 С давним удивлением я вспоминаю, как татарский всадник

 набрасывает аркан на степного волка.

 Дикий зверь вечно катается по земле.

 А всадник смотрит на него. Так память

 приносит мне в подарок иллюстрацию из книги,

 чей цвет и язык мне уже не припомнить.

 Очень давно я ее не вижу.

 Иногда я страшусь памяти.

 В ее впадинах, гротах и дворцах так много всего

 (говорил святой Августин).

 Там и ад, и небесное царство.

 Первый наполнен тем, что содержит

 самый обычный и тусклый твой день

 и любой кошмар твоей ночи;

 а для рая – любовь тех, кто любит,

 прохлада воды в пересохшем от жажды горле,

 разум и плоды его работы,

 безупречная гладкость эбенового дерева

 или Вергилиево золото – луна и тень.

«Things that might have been»[34]

Перебираю то, что могло быть и не случилось.

 Свод мифологии саксов, не написанный Бедой.

 Непостижимый труд, наверно открывшийся Данте,

 когда он поставил точку в своей «Комедии».

 История без Распятья и без цикуты.

 История без лица Елены.

 Человек без глаз, лишенный зренья Луной.

 Победа южан после трех дней под Геттисбергом.

 Отвергнутая любовь.

 Мировая держава, не созданная клинками викингов.

 Птица ирландских легенд, поющая разом с двух веток.

 Сын, которого не зачал.

Влюбленный

И музыка, и зала в лунном свете,

 и Дюрера рисунок, и цветок,

 и девять цифр, и ноль, как их итог, —

 все это, представляю, есть на свете.

 Я представляю, что на свете были

 и Персеполь, и Рим, и что порой

 песчинки предостаточно одной,

 чтоб мы о крепости стены судили.

 Я представляю звон мечей и дрожь

 костра, пылавшего во время оно,

 моря, терзавшие земное лоно.

 Я представляю: есть другие. Ложь.

 Есть только ты.