Чьей строкой ты вошла в мою жизнь,

 как Бастардов жонглер,

 вступающий с пением в схватку,

 вступающий с пением в «Chançon de Roland»[35]

 и перед смертью все же поющий победу?

 Век за веком кружит нерушимый голос,

 и каждый клинок – Дюрандаль.

Мануэль Пейру

Он гениален был в своей

 великодушной дружбе. Был он братом

 всем нам, к нему мы приходили в горе

 и душу изливали или

 молчали – он ни о чем тактично

 не спрашивал. Был благодарен миру

 за то, что есть у человека тайна

 и голубой дымок раздумий сигаретных,

 и разговоры до рассвета,

 и шахматы, и арабески

 слепой судьбы, дразнящий запах

 птиц запеченных, фруктов,

 и кофе поздним вечером, вино

 для единенья и воспоминаний. Восхищали

 его стихи Гюго. И я тому свидетель.

 Душа его не расставалась с ностальгией.

 Он с удовольствием жил прошлым,

 сказаньями о драках беспощадных

 в тавернах Сура или же Палермо,

 о землях, по которым тосковал:

 о Франции во всем ее величье

 и об Америке зари и кольта.

 И по утрам придумывать он начинал

 рассказы, над которыми время

 теперь уже не властно и которым

 передана отвага наших предков

 и наша нынешняя горькая печаль.

 Но вот он заболел, а вскоре и угас.

 Нет, не элегия мое стихотворенье.

 И не хочу сейчас я вспоминать

 ни о слезах, ни о плите надгробной.

 Вечерний свет за окнами тускнеет.

 Мы говорим о нашем добром друге,

 не мог он умереть. Для нас – не умер.

The thing I am[36]

He помню имени, но я не Борхес

 (Он в схватке под Ла Верде был убит),

 Не Асеведо, грезящий атакой,

 Не мой отец, клонящийся над книгой

 И на рассвете находящий смерть,

 Не Хейзлем, разбирающий Писанье,

 Покинув свой родной Нортумберленд,

 И не Суарес перед строем копий.

 Я мимолетней и смутнее тени

 От этих милых спутанных теней,

 Я память их, но и другой, который

 Бывал, как Данте и любой из смертных,

 В единственном немыслимом раю

 И стольких неизбежных преисподних.

 Я плоть и кровь, невидимые мне.

 Я тот, кто примиряется с судьбою,

 Чтоб на закате снова расставлять

 На свой манер испанские реченья

 В побасенках, расходующих то,

 Что называется литературой.

 Я старый почитатель словарей,

 Я запоздалый школьник, поседевший

 И посеревший, вечный пленник стен,

 Заставленных слепой библиотекой,

 Скандирующий робкий полустих,

 Заученный когда-то возле Роны,

 И замышляющий спасти планету

 От судного потопа и огня

 Цитатой из Вергилия и Федра.

 Пережитое гонится за мной.

 Я – неожиданное воскрешенье

 Двух магдебургских полушарий, рун

 И строчки Шефлеровых изречений.

 Я тот, кто утешается одним:

 Воспоминаньем о счастливом миге.

 Я тот, кто был не по заслугам счастлив.

 Я тот, кто знает: он всего лишь эхо,

 И кто хотел бы умереть совсем.

 Я тот, кто лишь во сне бывал собою.