|
История ночи
Поколение за поколеньем люди воздвигали ночь. В начале были тьма, и сон, и камни, впивавшиеся в голые стопы, и страх перед волком. Нам никогда не узнать, кто выковал слово, обозначающее теневой интервал между сумерками и сумерками. Нам никогда не узнать, в каком веке ночь стала знаком для обозначения пространства со звездами. Другие создали миф. Ее сделали матерью безмятежных Парк, что ткут узор судьбы, и ей приносили в жертву черных овец и петуха, возвещающего о ее конце. Двенадцать домов отвел ей халдей, а стоик – бесконечные миры. Ей придали форму латинские гекзаметры и ужас Паскаля. Луис де Леон увидел в ней родину своей трепещущей души. Теперь мы мним ее неисчерпаемой, как старое вино, и никто не может ее созерцать без головокружения, и время наполнило ночь вечностью.
Подумать только, что сталось бы с ночью без этих нехитрых приспособлений – глаз.
Послесловие
Каждая мелочь – замечание, разлука, встреча, любой из занятных узоров, которые выводит случай, – способна вызвать эстетическое чувство. Дело поэта – воплотить подобное чувство (всегда личное) в движении сюжета или стиха. Средство у него только одно – язык, а это, по уверению Стивенсона, материя на редкость неподходящая. Что можно сделать с помощью заношенных слов – бэконовских idola fori[37] – и всех риторических приспособлений, которые рекомендует учебник? Казалось бы, ничего или бесконечно мало. Тем не менее одной страницы того же Стивенсона или одной строки Сенеки достаточно, чтобы убедиться: задача не безнадежна. Во избежание разногласий я выбрал примеры из прошлого; у читателя есть неограниченная возможность подыскать другие, может быть, совсем недавние удачи. Книга стихов – это сборник магических опытов. Скромный маг использует имеющиеся у него скромные средства по мере отпущенных возможностей. Один счастливый намек, один неудачный акцент, единственный оттенок способны разрушить волшебство. Уайтхед говорил о наваждении идеального словаря, когда исходят из того, что для каждого предмета есть свое, единственное слово. На самом деле мы работаем ощупью. Мир переменчив и текуч, язык неподатлив. Из всех моих книг эта самая личная. В ней много отсылок к литературе; их много и у Монтеня, который изобрел личность. То же можно сказать о Роберте Бертоне, чья «Anatomy of Melancholy»[38], одна из самых личных книг в литературе, – своего рода центон, непостижимый без объемистого книжного шкафа. Вместе с некоторыми городами, вместе с несколькими людьми самый щедрый дар моей судьбы составили книги. Рискну ли я еще раз повторить, что главным в моей жизни была отцовская библиотека? Правда в том, что я из нее никогда не выходил, как не вышел из своей и Алонсо Кихано. X. Л. Б. Буэнос-Айрес, 7 октября 1977 г. Примечания
Посвящение «Helmum behongen» («Беовульф», 3–139) на языке англосаксов означает «в украшении шлемов». Александрия, 641 год по Р. Х Омар, против всякого правдоподобия, говорит о похождениях и трудах Геракла. Не знаю, стоит ли уточнять, что это авторская проекция. Истинная дата написания – 1976 год, а не первый век хиджры. The Thing I Am Пароль, второстепенный персонаж пьесы «Все хорошо, что хорошо кончается», подвергается унижению. |
