Я представляю: есть другие. Ложь.

 Есть только ты. Есть ты – мое несчастье

 и счастье, не делимое на части.

Г. А. Бюргер

Сам не пойму,

 отчего меня трогает

 каждая мелочь о Бюргере

 (две его даты можно найти в словарях)

 здесь, в этом городе посреди чистого поля,

 у реки с единственным берегом,

 на котором, увы, растет не сосна, а пальма.

 Он, как любой,

 говорил и выслушивал ложь,

 предавал и был предан другими,

 много раз умирал от любви

 и после бессонных ночей

 видел сизые окна рассвета,

 но преклонялся перед Шекспиром

 (через которого говорили другие)

 и Ангелусом Силезиусом из Бреслау,

 с напускной беззаботностью правя строку

 в духе своей эпохи.

 Он знал: любая минута —

 всего лишь частица былого,

 каждый скроен из собственного забвенья, —

 бесполезные знания,

 сродни теоремам Спинозы

 или магии страха.

 В городе у неподвижной реки

 через две тысячи лет после смерти Бога

 (я говорю об очень старых вещах)

 Бюргер один у окна и опять,

 снова сегодня, правит строку за строкою.

Ожидание

Пока звонок забьется, дверь откроют

 И – утоление моей тоски —

 Войдешь ты, предначертано Вселенной

 Исполнить бесконечную чреду

 Мельчайших действий. Разум не измерит

 То полуобморочное число

 Фигур, учетверенных зеркалами,

 Теснящихся и тающих теней,

 Растущих и сливающихся тропок.

 Песка не хватит, чтобы их исчислить.

 (Спешат мои сердечные часы,

 Считая злое время ожиданья.)

 Пока войдешь,

 Чернец увидит долгожданный якорь,

 Погибнет тигр на острове Суматра

 И на Борнео девять человек.

Зеркало

Я в детстве зеркала боялся: вдруг

 оно лицо чужое мне покажет

 или безликость маски, за которой

 таится что-то страшное. Боялся,

 что время молчаливое зеркал

 уводит от привычного нам хода

 часов и привечает в смутных далях

 неведомых существ, цвета и формы.

 (Об этом я молчал – ведь дети робки.)

 Теперь я в зеркале боюсь увидеть

 правдивое лицо моей души,

 изрытое тенями и виной,

 как видит Бог, а может быть – и люди.

К Франции

Надпись на воротах гласила:

 «Ты был здесь, еще не входя,

 и будешь, уйдя отсюда».

 Это притча Дидро. А за нею – вся моя жизнь,

 вся моя долгая жизнь.

 Я плутал за другой любовью

 и за неутомимым познаньем,

 но был и останусь во Франции,

 даже когда долгожданная смерть

 кликнет меня с одной из буэнос-айресских улиц.

 Вместо «вечер и месяц» я говорю «Верлен».

 Говорю «Гюго» вместо «море и мирозданье».

 «Монтень» – вместо «дружба».

 Вместо «огонь» – «Жуана́»,

 и тень за тенью проходят,

 и нет конца веренице.