И вся эта немая буря спит

 В одной-единственной – из многих – книге

 На безмятежной полке. Спит и ждет.

Игра

Они не смотрели друг на друга. Наедине во мраке они были серьезными и безмолвными.

Взяв ее левую руку, он снимал и надевал ей кольца из слоновой кости и серебра.

Затем он взял ее правую руку, снял и надел два серебряных кольца и золотое кольцо с тяжелыми камнями.

Она по очереди протягивала руки.

Это длилось недолго. Их пальцы сплелись и ладони соединились.

Они действовали с осторожной неспешностью, словно боясь ошибиться.

Они не знали, что их игра нужна, чтобы годы спустя определенная вещь случилась в определенном месте.

Милонга чужака

Рассказ везде одинаков,

 до малых деталей точный:

 что скажет Буэнос-Айрес,

 повторит и берег восточный.

 Всегда собеседников двое:

 свой местный – и пришлый чужак,

 а время действия – вечер:

 луна, разговор, полумрак.

 Эти двое не знали друг друга,

 они не встретятся вновь,

 не ссорятся из-за денег,

 не делят ничью любовь.

 Приезжий однажды прослышал,

 что в этом краю есть смельчак.

 Отправился он на поиски,

 выспрашивал, что и как.

 Без крика, угроз, оскорблений

 беседа шла чередом…

 Вот они вышли наружу,

 чтоб не бесчестить дом.

 Вот и ножи скрестились

 и длинный клубок размотался,

 вот, умирая без жалоб,

 один на земле распластался.

 У них был всего один вечер,

 они не встретятся вновь,

 не жадность двигала ими,

 их не столкнула любовь.

 Не верьте, что дело в силе,

 что в ловкости дело, не верьте:

 всегда умирает тот,

 кто сам для себя ищет смерти.

 А жизнь этих двух мужчин

 одной лишь встречей ценна.

 Время стерло их лица,

 сотрутся и имена.

Приговор

Одной из улиц этого перекрестка может быть улица Андес, или Сан-Хуан, или Бермехо – не имеет значения. Эсекьель Табарес ждет в неподвижности заката. Со своего угла он, оставаясь незамеченным, может наблюдать за открытой дверью в конвентильо, до которого четверть куадры. Он не выказывает беспокойства, но время от времени переходит улицу и заходит в пустой альмасен, где неизменный мужчина за прилавком наливает ему неизменную порцию джина. Джин не обжигает ему горло, он оставляет на прилавке несколько медяков. Затем возвращается на свое место. Он знает, что Ченго вот-вот выйдет – тот самый Ченго, который увел у него Матильду. Правой рукой сквозь полосатый пиджак он оглаживает рукоять ножа, который прячет под жилетом. Он давно уже не вспоминает ту женщину; он думает только о мужчине. Он чувствует вокруг себя скромное присутствие приморского квартала: окна с решетками, плоские крыши, дворы с утоптанной землей и выложенные плиткой. Все это он видит и теперь. Ему неизвестно, что Буэнос-Айрес вырос и стал похож на растение, которое шумит. Он не видит – ему не дано видеть – новых домов и больших неуклюжих омнибусов. Люди проходят сквозь него, он этого не знает. Он также не знает, что таково его наказание. Его переполняет ненависть.

Сегодня, 13 июня 1977 года, пальцы правой руки мертвого куманька Эсекьеля Табареса, приговоренного к этим минутам в вечном закате 1890 года, оглаживают рукоять несуществующего ножа.