Он – половина тайного сфинкса,

 наполовину грифон, что в глубокой пещере

 хранит золото тьмы.

 Он – один из знаков Шекспира.

 Люди вытачивали его из скал,

 изображали на стягах

 и короновали, поставив царем над другими.

 Своим затемненным зрением Мильтон видел его

 выходящим на пятый день из земли:

 передние лапы уже свободны,

 высоко поднята огромная голова.

 Он сияет на колесе халдеев,

 и мифы щедро дарят нам его образ.

 Этот зверь похож на собаку,

 еду ему добывает самка.

Эндимион на Латмосе

Я спал на всхолмье, и прекрасны были

 Черты, состарившиеся теперь.

 Кентавр в гористом сумраке Эллады

 Удерживал четвероногий бег,

 Чтоб подсмотреть за мной. Я предавался

 Сну ради снов и некоего сна,

 Которого чурается сознанье,

 А он освобождает нас от ноши

 Удела, выпавшего на земле.

 Богиня в образе луны, Диана,

 Меня увидев спящим на холме,

 Ко мне в объятья – золото и нежность —

 Сошла в одну пылающую ночь.

 Я прикрывал свои земные веки

 И не хотел смотреть в ее лицо,

 Запятнанное тленными губами.

 Я пил медвяный аромат луны,

 Из дальних далей слыша свое имя.

 Прохлада щек, которых я искал,

 Глухие русла нежности и ночи,

 Касанье губ и трепет тетивы.

 Не помню, сколько длилось это счастье,

 Да и какие мерки подойдут

 Его корням, цветению и снегу?

 Меня обходят стороной. Ужасен

 Обычный смертный, избранный луной.

 Минуют годы. Но одна тревога

 Не покидает днем меня. А вдруг

 Та золотая буря на вершине

 Была не явью, а всего лишь сном?

 Я говорю себе: воспоминанье

 И сон – одно, но утешенья нет.

 Я одинокой тенью обегаю

 Земные тропы, но везде ищу

 В священном мраке первозданных таинств

 Дочь Зевса, безмятежную луну.

Схолия

После двадцати лет трудов и диковинных приключений Одиссей, сын Лаэрта, возвращается в Итаку. Вооружась стальным мечом и луком, он вершит положенное возмездие. Пораженная, испуганная Пенелопа не решается узнать чужеземца и, чтобы его испытать, прибегает к секрету, известному им, и только им двоим: секрету их брачного ложа, которое не в силах сдвинуть никто из смертных, поскольку пошедшее на него оливковое дерево вросло корнями в землю. Так гласит история, рассказанная в двадцать третьей песни «Одиссеи».

Гомер понимал, что прямыми словами о мире не расскажешь. Понимали это и греки, чьим природным языком был миф. Рассказ о брачном ложе, оно же дерево, – своего рода метафора. Царица узнала, что незнакомец – царь, в ту же минуту, когда увидела себя в его глазах, когда почувствовала по его ласкам, что это ласки Одиссея.

Скуднее праха

Я проклял свой удел. Скупой судьбой

 Я награжден семнадцатым столетьем,

 Кастильской обыденщиной и пылью,

 Бесменным повтореньем, новым днем,

 Что снова обещает стать кануном,

 Советом брадобрея и попа,

 Растущим одиночеством и вздорной

 Племянницей, не знающею букв.

 Я в возрасте. Случайная страница

 Другие мне открыла времена

 Словами Амадиса и Урганды.