Так в книге скрыта Книга Книг. Забывшись,

 Царица вновь ведет перед царем

 Рассказ о них. Запутавшись в сумбуре

 Чудес вчерашних, кто они теперь —

 Не знают сами и себе же снятся.

 А в завершенье всех метафор – карта

 Тех смутных сфер, что именуем «Время»,

 Им измеряя череду теней,

 И обветшанье мраморных надгробий,

 И смену поколений и родов, —

 Все. Звук и отголосок. То, что видит

 Двуликий Янус четырьмя глазами.

 Миры из золота и серебра

 И вековое бдение созвездий.

 Арабы учат, что никто не в силах

 Закончить Книгу Тысячи Ночей.

 Те Ночи – сна не знающее Время.

 Читай, читай, пока не умер день,

 И жизнь твою расскажет Шахразада.

Некто

Балх, Нишапур или Александрия – не все ли равно, как это назвать? Представим базар, кабачок, дворик с высокими глухими балконами, реку, в которой повторялись поколение за поколением. Или представим запыленный сад, ведь пустыня совсем рядом. Слушатели расселись кружком, и мужчина заговорил. Отсюда (через столько веков и царств) не различить его выцветшую чалму, живые глаза, оливковое лицо и хриплый голос, повествующий о чудесах. Он нас тоже не видит: мы здесь лишние. Он ведет рассказ о первом шейхе и газели, об Улиссе, на этот раз носящем имя Синдбад-мореход.

Человек говорит, машет руками. И не знает (об этом узнают потом другие), что он – один из рода confabulatores nocturni, сказителей ночи, которых звал к себе скрасить бессонницу Александр Двурогий. Он не знает (и не узнает никогда), скольким мы обязаны ему. Он думает, что говорит для считаных людей, ради считаных монет, и в навеки утраченном прошлом ткет и ткет книгу «Тысячи и одной ночи».

Музыкальная шкатулка

Японская мелодия. Скупая

 Клепсидра, одаряющая слух

 Незримым золотом, тягучим медом

 Бессчетных капель с общею судьбой —

 Мгновенной, вечной, тайной и прозрачной.

 Боишься за любую: вдруг конец?

 Но звуки длятся, возвращая время.

 Чей храм и палисадник на горе,

 Чьи бденья у неведомого моря,

 Какая целомудренная грусть,

 Какой умерший и воскресший вечер

 Их в смутное грядущее мне шлют?

 Не знаю. Все равно. Я в каждой ноте.

 Лишь ей живу. И умираю с ней.

Тигр

Он слонялся из угла в угол, изящный и смертельно опасный, полный бесконечной энергии, по другую сторону прочной решетки, и мы не могли оторвать от него глаз. Тем утром в Палермо он был и тигром Востока, и тигром Блейка, и тигром Гюго, и Шер-Ханом, и всеми тиграми, которые были и будут, а вместе с тем архетипическим тигром, поскольку особь – в этом случае – равна целому виду. Мы думали, сколь он жесток и прекрасен. А девочка Нора сказала: «Он создан для любви».

Львы

Ни ритмичное великолепие тигра,

 ни продуманный узор ягуара,

 ни кошки тайные отпечатки – из кошачьего рода

 во льве меньше всего от кота, и однако

 он всегда будоражил человеческий разум.

 Льва встречаешь повсюду – в золоте и в стихах,

 во дворах ислама и в Евангелиях,

 обиталища львов во вселенной Гюго,

 львы на микенских вратах,

 Карфаген, распинающий львов.

 У Дюрера, в яростной меди,

 руки Самсона разрывают его на куски.

 Он – половина тайного сфинкса,

 наполовину грифон, что в глубокой пещере

 хранит золото тьмы.