Денно и нощно стирались упорно черты

 буквы привычной и милого мне человека;

 не помогли ни ученье, ни библиотека —

 тщетно искал я спасение от темноты.

 Синий, бордовый пропали во мгле без возврата,

 звуками став без значения, а в зеркалах

 серое вижу пятно. И вдыхаю в садах

 пепельной розы печальные ароматы.

 Желтые формы еще мне остались верны:

 вижу я только, чтоб видеть кошмарные сны.

Слепой

Кто в зеркалах таится отраженьем,

 Когда немею перед амальгамой?

 Что за старик безмолвно и упрямо

 Глядит из них с усталым раздраженьем?

 Во тьме свои безвестные черты я

 Ищу рукой… Нежданный отсвет краткий,

 И я твои вдруг различаю прядки —

 Седые или снова золотые?

 «Ты потерял лишь внешние личины», —

 Ответит Мильтон на мои вопросы.

 Суждение, достойное мужчины,

 Но как забыть про книги или розы?

 Свое лицо увидевши воочью,

 Я знал бы, кто я нынешнею ночью.

1972

Боясь, что предстоящее (теперь —

 Исчерпанное) изойдет аркадой

 Напрасных, убывающих и смутных

 Зеркал, приумножением сует,

 Я в полутьме, почти что засыпая,

 Молил неведомых богов наполнить

 Хоть чем-то или кем-нибудь мой век.

 Сбылось. Мне послана Отчизна. Деды

 И прадеды служили ей изгнаньем,

 Нуждою, голодовками, боями,

 Но снова блещет дивная гроза…

 Я – не из сонма пращуров, достойных

 Строки, переживающей века.

 Я слеп, и мне уже восьмой десяток.

 Я не Франсиско Борхес, уругваец,

 Который пал, приняв две пули в грудь,

 И отходил среди людских агоний

 В кровавом и смердящем лазарете.

 Но Родина, испошлена вконец,

 Велит, чтоб темное перо всезнайки,

 Поднаторев в ученых исхищреньях

 И непривычное к трудам клинка,

 Вобрало зычный рокот эпопеи,

 Воздвигнув край мой. Время – исполнять.

Элегия

Три лика древних сна меня лишили:

 вот Океан – с ним вел беседу Клавдий,

 второй же – Север беззаветной стали

 и зверства от рассвета до заката,

 а третий – Смерть, ее иное имя —

 нас вечно пожирающее время.

 Мирское бремя всех вчерашних дней

 истории – всамделишной и мнимой —

 меня томит как личная вина.

 Я думаю о гордом корабле,

 что возвращает датского владыку,

 что звался Скильдом Скевингом, волнам.

 И думаю о варге – чьи поводья

 суть змеи, – что столкнул в пучину волн

 челн мертвого прекраснейшего бога.

«All our yesterdays»[29]

С кем было все, что вспоминаю? С теми,

 Кем прежде был? С женевцем, выводящим

 В своем невозвратимом настоящем

 Латинский стих, что вычеркнуло время?

 С тем, кто в отцовском кабинете грезил

 Над картой и следил из-за портьеры

 За грушевыми тигром и пантерой —

 Резными подлокотниками кресел?

 Или с другим, туда толкнувшим двери,

 Где отходил и отошел навеки

 Тот, чьи уже сомкнувшиеся веки

 Он целовал, прощаясь и не веря?

 Я – те, кто стерт.