Теперь Кирилл Карлович узнал, каким был Санкт-Петербург не в разгар белых ночей, а в другие времена года. По недавней привычке он сравнивал увиденное с Англией. Он еще помнил, как ночь ложилась на лондонские крыши. Но здесь тьма спускалась вниз, расползалась по проспектам, заполняла каждый проулок и каждый двор, а было-то всего – всего-то три часа пополудни!

«Что ж дальше-то будет?» – с грустью думал князь Карачев.

Была у него мысль: задержаться на постоялом дворе, а к дяде отправить посыльного с извещением встречать на следующий день. Но молодой человек представил себе, как старый князь Карачев целый день будет голову ломать, что стряслось такое, как это племянник оказался в Санкт-Петербурге, когда должен пребывать по службе в лондонской миссии. Дядя не будет попусту сомнениям предаваться. Схватит он посыльного за шкирку, сядет в коляску и примчится за племянником, пусть полночи потратить придется.

К тому же старый князь Карачев сразу поймет, что набедокурил сильно его протеже: как иначе объяснить возвращение в Россию? Решил Кирилл Карлович более встречу и объяснения не откладывать.

Коляска остановилась на Невском проспекте у трехэтажного дворца с колонами и мраморными сфинксами. Кирилл Карлович поднялся по главной лестнице.

Старый дворецкий держал перед собой подсвечник с шестью свечами и едва не спалил юному князю парик, пока уразумел, что барчук не привиделся ему. А разобравшись, закричал на весь дворец:

– Батюшки мои! Молодой барин приехали-с! Касатик наш! Касатик наш! А как же-с! А оно так и должно-с! Родители же ваши драгоценные! Как же без вас им! Невозможно-с!

К чему он припомнил родителей, Кирилл Карлович разобрать не успел. От крика старого слуги дворец ожил, пришел в движение. Молодого князя повели наверх, на второй этаж, в большую гостиную, без церемоний и без доклада.

Двери распахнулись, Кирилл Карлович вошел и обомлел: за круглым столом лицом к нему сидели маменька и папенька, а с ними хозяин дома, дядя Евстигней Николаевич. Понятны стали слова старого дворецкого. Маменька и папенька приехали погостить в Петербург.

Кирилл Карлович ни слова вымолвить не смог. Перехватило так, словно в горле ломовой извозчик застрял. Папенька с маменькой поднялись из кресел и застыли, держась основательно за стол.

Старый слуга с мокрыми глазами только и повторял:

– Касатик наш! Касатик наш!

Дядюшка Евстигней Николаевич шикнул на него и распорядился:

– Ты, что, старый черт, все причитаешь! Подай графин!

Евстигней Николаевич сам налил и поднес племяннику стопку водки. Молодой человек выпил одним духом.

– Ну, дай обнять тебя, – старый князь прижал к груди молодого человека, а затем подтолкнул: – С родителями-то поздоровайся. Э-эх, сердцем чувствовали они, что здесь, в Петербурге, быстрей весточку от тебя получат.

Кирилл Карлович обнялся с отцом. Незаметно стер влагу, прижавшись щекой к чепчику на голове маменьки, а прочие слезы удержал. Пока отец и мать ворковали с сыном, Евстигней Николаевич, размахивая руками, разгонял слуг.

– Хватит-хватит тут! Рты разинули! Накрывайте стол!

Он повернулся. Карл Николаевич и Елизавета Аполлинарьевна смотрели на него. Племянник стоял чуть ближе и словно ждал вердикта.