Из других блоков к бронепоезду также ринулись люди: звероватые, неопрятные, с угрюмыми и решительными взглядами...

- А ну, сдайте назад, ироды! - окрик Кузьмы был подобен грому, а перечеркнувшая двор тюрьмы длинная очередь из пулемета - намного доходчивее тысячи слов. - Желаете свободы - вон она, за воротами! А в бепо - ни-ни! Покрошу!

Душегубы отпрянули. Я же успел выскользнуть из орудийной башни и вместе с Эшмуназаром мы быстро-быстро открутили вентиль, подняли запор и отворили стальные двери:

- Сюда, господа! Сюда! - крикнул я по-имперски и выпрыгнул наружу.

Видеть, как загораются надеждой глаза соотечественников - это было непередаваемо. Тогда-то я и познакомился с Васиным. Поджарый, с солидной проседью, загорелый и голубоглазый, он умудрялся даже в полосатой робе сохранять военную выправку.

-  Борис Борисович Васин, - представился офицер. - Полковник железнодорожных войск. В отставке...

Его рука, протянутая для рукопожатия была крепкой, сухой и горячей.

- Старший военный советник Конгрегации Наталь, атташе Империи в этих краях... - откликнулся я. - Вы доверяете этим людям?

Фигуры в робах запрыгивали в вагон один за другим, разбредаясь по поезду. Васин и его оруженосец - некий белокурый юноша со взором светлым, приглядывали за тем, чтобы погрузка в бронепоезд проходила своим чередом и никто не остался. Я всё высматривал Феликса, и наконец нашел его взглядом.

Они несли три одеяла, на которых лежали изломанные, худые тела. Те, кого достали из карцеров. Двое были без сознания, один - хрипло матерился. Это и был ротмистр Карский.

- Живой, сукин сын! Живой! - я кинулся к нему.

- Поручик? Ну чистый цирк-шапито... Цыганочка с выходом!.. - он по привычке зубоскалил, но было видно, что дается это Феликсу с трудом. - У тебя есть водка? Сломали мне ноги, сволочи...

- Есть ром. Несите его осторожнее, уложите раненых в президентском вагоне, там диваны удобные...

Сдавленный смех, похожий на карканье, раздался из одеяла Карского:

- Президентский вагон? А ты растешь на глазах, поручик!

***

На мой вопрос о доверии полковник Васин ответил утвердительно. Вообще, заполучить человека такого масштаба в нашей непростой ситуации было удачей поистине сверхъестественной. На ходу перекусывая сухарем и ломтиками билтонга, он живо провел ревизию бронепоезда, организовал орудийные расчеты, поставил стрелков к амбразурам, выделил три смены кочегаров... А когда всё наладилось, полковник спросил:

- Это ничего, что я раскомандовался? Вы здесь главный...

- Ради всего святого, если продолжите в том же духе - очень меня обяжете! У вас отменно получается, дисциплина - железная, цели у нас - общие. Командуйте, полковник! Я тоже - в вашем полном распоряжении! - никогда не страдал манией величия, и корчить из себя важную шишку не собирался.

Ну да, старший военный советник. Ну да - атташе. Но жить-то хочется!

Мы мчали со скоростью сорок или пятьдесят верст в час по вельду, по той самой ветке на Арлингтон, обгоняя новости. Еще бы: телеграфные станции расстреливались из орудий и пулеметов, мосты подрывались связками гранат или опят же - прицельными выстрелами из орудий.

Аэропланов наши наблюдатели не видели, а больше ни один вид транспорта обогнать нас просто не мог. Автомобили? Не смешно: газогенераторные грузовички дагонских гренадеров перегрелись бы через час-другой такой гонки. О лошадях и говорить не приходится - конкуренцию паровой машине кавалерия может составить только на коротких дистанциях.

Оставались радиостанции, но, наверное, мощных передатчиков в вельд пока не завезли, а радиуса действия имеющихся в распоряжении полевых частей - не хватало. Так что колеса стучали, рельсы - гудели, дым из трубы головного бронированного паровоза возносился к небесам.

***

Пользуясь минутной передышкой, я устроился в тамбуре президентского вагона, на какой-то куче тряпья, которая раньше была бархатными портьерами, и приготовился предаться греху тайноядения, а по-простому - съесть конфету и запить коньяком из фляжечки.