Свет ударил внезапно, испепеляющим белым потоком. Я закричал и закрыл лицо руками, в голове как будто взорвался фугасный снаряд, и мне ничего не оставалось как рухнуть на койку и вцепиться зубами в подушку, потому как второй раз позволять себе слабость я не собирался.

- Какого... - раздался голос Феликса. - Очнулся? Ну хорошо... А нет, ни черта хорошего! Сестра-а-а-а! Позовите доктора, тут пациент бинты сорвал! Боже, поручик, не кретин ли ты после этого? На кой черт ты сорвал повязку? Ты думаешь ее тебе в качестве украшения намотали? Это госпиталь, а не цирк-шапито!

Феликс, госпиталь - по крайней мере это прояснилось. Я всё еще боялся убрать ладони от глаз, и так и лежал скорчившись. Но спросить - спросил:

- А как мы...

- Прорвались к Арлингтону, легионеры нас встретили с распростертыми объятьями. Васин лихо принялся равнять с землей оборону федералистов, наш бепо пришелся очень кстати. Арлингтон взяли следующим утром, сейчас туда возвращаются жители, кафры помогают им разбирать завалы. Ну а меня, тебя, Желткова и еще пару бедолаг определили сюда - в Генисаретский госпиталь. Двадцать верст от линии фронта. Сестрички премиленькие, и доктор Бахметьева - тоже.

- Бахметьева? Из Империи что ли?

- Знаешь ее?

- Нет, в первый раз слышу, - звон в голове потихоньку стихал.

- А она вроде как тебя знает. Заботилась о тебе как ангел небесный, я пытался приударить, но бросил это дело - не про нашу честь сия премиленькая вдовушка... А молоденькая, а хорошенькая! И фигурка, и ножки, и глаза - ну чисто ягодка!

Феликс явно шел на поправку, раз рассуждал о дамах. Однако спросить было нелишним:

- Сам-то ты как?

- Да нормально. Заживает как на собаке. О, а вот и перевязка твоя пришла! - обрадованно закончил он. - Доброго дня, доктор Бахметьева!

Я услышал чью-то легкую походку, и молодой женский голос, приятный, смутно знакомый, проговорил:

- Я сейчас задерну шторы, и вы сядете ровно, и уберете руки. Глаза не открывайте, для вас сейчас это вредно, - мне почудились взволнованные нотки, я всё пытался понять, где слышал этот тембр.

Мешала легкая хрипотца говорившей - может быть, она была простужена? Прохладные ладони взяли меня за запястья и развели мои руки в стороны. Ярко-красный свет обжигал, но сквозь веки это было терпимо.

- Ну вот, еще и шов чуть не разошелся... Очень хорошо что вы пришли в себя, но зачем же срывать повязки?

- Я... Испугался. Очнулся - ничего не вижу. Запаниковал. - мысль о том, что признаваться женщине в том, что испытывал страх - невместно, пришла позже. - Какие у меня перспективы, доктор?

- Я не доктор, а фельдшер, - мягко поправила меня Бахметьева. - Это меня пациенты госпиталя решили повысить в звании, самочинно. Перспективы у вас хорошие - через пару дней сможете ночью ходить без повязки, светочувствительность вернется в норму. Раны ваши заживают хорошо, только не стоит больше срывать повязки, иначе на лице останется большой шрам.

Кажется, я только сейчас почувствовал неприятные ощущения на щеке, скуле, в районе виска. До этого общее паскудное состояние как-то скрадывало боль и маскировало симптомы. Теперь же жгучая ломаная линия на коже чувствовалась в полной мере. Ну не везет моей физиономии - если серьезная рана, то обязательно страдает портрет!

- Что, доктор, красавцем мне не быть? - усмехнулся я, и тут же цыкнул зубом, сдерживая матерщину - разговаривать мне нужно было теперь тоже весьма осторожно.

- Ой, да бросьте вы, - совсем как-то по-девичьи откликнулась Бахметьева, и мне снова показалось, что я не раз и не два уже слышал ее голос, просто в обстоятельствах абсолютно иных, никак не связанных с войной, Наталем и Федерацией. - Говорят же что шрамы украшают мужчину. И вам идет борода...

Кажется, она смутилась, произнося последнюю фразу? Или мне показалось? Так или иначе - фельдшер обработала рану, наложила повязку, и, шурша платьем, удалилась.