|
.. Я смотрю на нее с удивлением. -- Священник не разрешает хоронить моего мужа на кладбище, -- поясняет она торопливо, вполголоса и не глядя на меня. -- Почему же он не разрешает? -- продолжаю я удивляться. -- Оттого что муж... он наложил на себя руки... -- Она с трудом выговаривает слова. -- Он покончил с собой. Не мог больше вынести. Она стоит и смотрит на меня неподвижным взглядом. Она все еще испугана тем, что сказала. -- И вы говорите, его из-за этого не хотят хоронить на кладбище? -- спрашиваю я. -- Да, на католическом. В освященной земле. -- Но это же нелепость! -- возмущаюсь я. -- Его следует хоронить в земле, которая вдвойне освящена! Никто без крайней нужды не лишит себя жизни. А вы вполне уверены, что они не разрешат? -- Да. Так сказал священник. -- Священники много чего говорят, такое уж их ремесло. А где же его хоронить, если не на кладбище? -- За пределами кладбища. По ту сторону стены. На неосвященной стороне. Или на городском кладбище. Но как это можно! Там все лежат вперемешку. -- Городское кладбище гораздо красивее католического, -- заявляю я. -- А католики лежат и на городском. Она качает головой. -- Нет, это не годится. Он был человек верующий. И вот теперь... -- Ее глаза вдруг наполняются слезами. -- Наверно, он не сообразил, что не придется ему лежать в освященной земле. -- Он, должно быть, и не думал об этом. Но вы не огорчайтесь из-за своего священника. Я знаю тысячи очень верующих католиков, которые лежат не в освященной земле. Она быстро повертывается ко мне. -- А где же? -- На полях сражений в России и во Франции. Там все лежат вместе, в братских могилах -- католики, евреи, протестанты, и я не думаю, чтобы Господь Бог на это обижался. -- Там другое. Они пали на поле битвы. А мой муж... Она плачет, уже не сдерживая себя. Слезы в нашем деле неизбежны, но это какие-то другие, чем обычно. Да и сама женщина напоминает тощий снопик соломы: кажется, вот-вот его унесет ветром. -- Вероятно, он в последнюю минуту пожалел о том, что сделал, -- говорю я, лишь бы что-нибудь сказать. -- Значит, ему все простится. Женщина смотрит на меня. Она так изголодалась хотя бы по капельке утешения! -- Вы в самом деле так думаете? -- Конечно. Священник этого, разумеется, не знает. Знает только ваш муж. А сказать теперь уже не может. -- Священник уверяет, что смертный грех... -- Слушайте, сударыня, -- прерываю я ее. -- Бог гораздо милосерднее священника, поверьте мне. Теперь я понимаю, что ее мучит: не столько эта неосвященная могила, сколько мысль, что ее муж, как самоубийца, будет теперь до скончания века гореть в геенне огненной и что, если бы его удалось похоронить на католическом кладбище, он, быть может, обрел бы спасение и отделался бы несколькими сотнями тысяч лет адского огня. |
