— Это усиливает во мне любопытство, — продолжал Дарренс, — Мэзер и я, когда вместе участвовали в последней рекогносцировке в восемьдесят четвёртом, нашли Абу Фатму в кустах у форта Синкат; он прятался там. Он рассказал нам о письмах Гордона, которые он спрятал в Бербере. Ага! Теперь-то ты вспомнил это имя!

— Нет, я просто достал из кармана трубку, — сказал Виллоуби, — хотя я действительно припоминаю это имя теперь, когда ты сказал о письмах.

— Примерно пятнадцать месяцев тому назад, в Суакине, их принесли тебе. Мэзер показывал мне абзац в “Ивнинг Стэндард”. Вот мне и хотелось бы знать, возвращался ли Абу Фатма в Бербер, чтобы их достать. А раз ты его никогда не встречал — следовательно, то был другой человек.

Капитан Виллоуби пожалел о том, что столь поспешно отрёкся от всякого знакомства с Абу Фатмой из племени Кабабиш.

— Нет, то был не Абу Фатма, — медленно, с некоторой неловкостью сказал он, боясь следующего вопроса. Набивая трубку, он размышлял, каким образом следует на него ответить. Но Дарренс в этот момент вообще не задал никакого вопроса.

— Мне хотелось знать, — медленно продолжал он, — я подумал, что Абу Фатма вряд ли вернулся бы в Бербер. Ведь тот, кто отважился на этот поступок, подвергал опасности свою жизнь, а поскольку Гордон уже был мёртв, то для этого не было очевидной причины.

— Совершенно верно, — сказал Виллоуби с облегчением в голосе. Дарренс, казалось, удовлетворил любопытство, узнав о том, что Абу Фатма не доставал писем. — Совершенно верно. Поскольку Гордон был мёртв, причины не было.

— Очевидной причины — я, кажется, так сказал, — невозмутимо внёс поправку Дарренс. Виллоуби, повернувшись, посмотрел на собеседника подозрительно — уж не знает ли Дарренс об его приезде в Кингсбридж, а тем более о мотиве приезда? Но Дарренс курил сигару, откинувшись на спинку стула и уставившись в потолок. Казалось, что теперь, когда его любопытство удовлетворено, он потерял интерес к истории писем Гордона. Во всяком случае, он больше не задавал вопросов на эту тему и не смущал капитана Виллоуби, да и, в самом деле, никакой нужды в этом не было. Что до способа, с помощью которого Гарри Фивершэм мог вернуть себе доброе имя в глазах Виллоуби и избавиться от обвинения в трусости, то Дарренсу могло придти в голову лишь это изъятие писем из полуразрушенной стены в Бербере. Ведь для обитателей Суакина после той, последней, рекогносцировки уже не существовало никакой личной опасности. Огромные корабли для перевозки войск уходили, лавируя между коралловыми рифами, в сторону Суэца, и ни один крик о помощи не призвал их обратно. Виллоуби в том белом дворце на побережье Красного моря рисковал разве что своим здоровьем. Не могло представиться случая, когда Фивершэм имел бы возможность сказать: “Ты поплатился бы жизнью, если бы не я, кого ты считаешь трусом.” И Дарренс, обдумывая все новости и сплетни, дошедшие до него в Вади Халфе или во время отпусков, пришёл к предположению, что тот беглец из Хартума, поведавший ему свою историю, когда однажды, сонным майским днём они сидели на бруствере среди безмолвных руин форта Синкат, рассказал её снова в Суакине, так, что её услышал Фивершэм. Теперь он был убеждён, что его предположение было правильным. И молчаливость Виллоуби сама по себе уже была достаточным подтверждением. Этни наверняка велела ему придерживать язык. Но полковник Дарренс был готов к такой сдержанности, и рассматривал эту сдержанность в качестве ответа на свою догадку. Кроме того, чуткий слух предупредил его, что Виллоуби при его появлении почувствовал себя неловко, а речь его стала осторожной. Наступали паузы, во время которых — Дарренс был уверен, будто видел это своими глазами — собеседник смотрел на него неотрывно и с подозрением, задаваясь вопросом, насколько много или насколько мало он знает.