— Трудно сказать. Столько, сколько мне будет рекомендовано, — ответил он.

— Это мне не говорит вообще ни о чём. Имеется в виду, надо полагать, то, что мне не нужно ни о чём рассказывать, да?

Дарренс не ответил, и его молчание возмутило её. Она совсем ничего не знала об его планах и не ведала о том, собирался ли он разорвать свою помолвку с Этни или настоять на её продолжении, и любопытство разбирало её. Может случиться так, что пройдёт очень долгое время, прежде чем она увидит его снова, и тогда всё это долгое время она будет мучиться сомнениями.

— Ты мне не веришь? — спросила она вызывающе, с оттенком раздражения в голосе.

Дарренс ответил ей довольно спокойно:

— А разве у меня нет причин не доверять Вам? Зачем Вы рассказали мне о приезде капитана Виллоуби? Зачем Вы вмешались?

— Я подумала, что ты должен знать.

— Но Этни желала хранить тайну. Я доволен тем, что узнал, весьма доволен. Но Вы сами рассказали мне, а ведь Вы подруга Этни.

— Твоя тоже, я надеюсь, — ответила миссис Адэр и воскликнула затем: — Как же я могла продолжать хранить молчание? Разве ты не понимаешь?

— Нет.

Дарренс смог бы понять, но он никогда не думал много о миссис Адэр, и она знала об этом. Это осознание терзало её, и его обычное “нет” причинило ей невыносимую боль.

— Я высказалась грубо, да? — спросила она. — Что ж, я высказала тебе правду насколько могла грубо. И разве это не помогает тебе понять?

И опять Дарренс ответил “нет”, и это односложие довело её до белого каления; она напрочь лишилась всякой предусмотрительности и неожиданно для самой себя заговорила бессвязно о тех вещах, о которых думала ранее. Начав, она уже не могла остановиться. Взглянув на себя со стороны, она увидела бы, что её речь — безумие, но, тем не менее, продолжала:

— Я нарочно высказала тебе жестокую правду. Я была настолько уязвлена, потому что ты упорно не видел то, что было так очевидно, а достаточно было только захотеть увидеть. Я хотела причинить тебе боль. Я, наверное, плохая, очень плохая женщина. В той комнате были ты и она, вы разговаривали вместе в темноте; а я была одна на террасе. То же самое было и сегодня — ты с Этни в комнате, а я одна на террасе. И мне интересно, всегда ли будет так? Но ты не скажешь… ты не скажешь. — В жесте отчаяния она хлопнула рука об руку, но у Дарренса не было слов для неё. Он молча шёл по садовой дорожке к арочному проходу, и немного ускорил шаг, так что миссис Адэр была вынуждена идти быстро, чтобы поспевать за ним. Ускоренный шаг был в некотором роде ответом, но миссис Адэр, охваченную безрассудством, это не сдерживало.

— Я вряд ли воспротивилась бы так, — продолжала она, — если бы Этни действительно любила тебя. Но её любовь никогда не была чем-то большим, чем любовь друга, просто друга. А чего стоит дружба? — спросила она презрительно.

— Кое-чего стоит, это точно, — сказал Дарренс.

— Дружба не мешает Этни избегать её друга! — воскликнула миссис Адэр, — а она избегает тебя. И хочешь знать, почему? Потому что ты слепой. Она боится. В то время как я — скажу тебе правду — я рада. Когда из Вади Халфы впервые пришли новости о том, что ты ослеп, я обрадовалась, когда увидела тебя на Хилл Стрит — я тоже обрадовалась, и с тех самых пор я радуюсь — очень радуюсь. Потому что увидела, что она стала избегать тебя. С самого начала она стала избегать тебя, думая о том, как это усложнит и свяжет её жизнь. — Презрение в голосе миссис Адэр усилилось, хотя сам голос стих до шёпота. — А я не боюсь, — сказала она, и страстно, вновь и вновь, повторила эти слова: — А я — не боюсь! А я — не боюсь!

Дарренсу показалось, что никогда, во всей его прежней жизни не случалось ничего более ужасного и непредвиденного, чем подобная вспышка женщины, бывшей Этни подругой.