— Мне это удалось, — продолжала миссис Адэр. — И о том, что мне это удалось, когда-то сообщил мне ты — однажды утром, в Роу. Как я была рада! Ты этого не заметил, я уверена. А в следующее мгновение ты лишил меня всей радости, сообщив, что уезжаешь в Судан. Три года тебя не было, и эти годы не были счастливыми для меня. Ты вернулся. Мой муж погиб, но Этни была свободна. Этни отказала тебе, но ты ослеп, и она пожалела тебя. Видишь, какие превратности судьбы выпали на мою долю? А эти месяцы здесь стали наихудшими.

— Мне очень жаль, — сказал Дарренс. Миссис Адэр была совершенно права, подумал он. Ей действительно было что сказать. Судьба довольно жестоко обошлась с ней. Он был способен понять, что она выстрадала, потому что сам страдал весьма похожим образом. Ему было вполне понятно, почему в ту ночь на террасе она выдала тайну Этни, и он не мог не смягчиться по отношению к ней.

— Мне очень жаль, миссис Адэр, — повторил он, запинаясь. Он не смог подобрать нужных слов, чтобы сказать что-то ещё, и протянул ей руку.

— До свидания, — сказала она, и Дарренс, поднявшись по ступенькам, миновал арку и пошёл через поля к своему дому.

Миссис Адэр ещё долго стояла у той арки после того, как он ушёл. Всё, что могла, она высказала, задев при этом за живое не кого иного, как саму себя и человека, которого любила.

Она это отчётливо осознала. Кроме того, заглянув чуть-чуть вперёд, она поняла, что если Дарренс в конце концов не заставит Этни сдержать обещание, не женится на ней и не уедет с ней в её страну, то тогда он вернётся в “Гессенс”. Это размышление ещё более ясно указало миссис Адэр на безрассудство её крика души. Если бы только она смогла промолчать, то имела бы самого настоящего, постоянного друга в качестве соседа, и это было бы что-то. Это было бы — много чего. Но, поскольку она выговорилась, они никогда теперь не смогут встречаться без смущения, и, какое бы радушие ни старались изобразить, в их умах навсегда останется воспоминание о том, что она высказала, а он выслушал в день своего отъезда в Виесбаден.

24. По Нилу

Грубая и чёрствая страна, населённая бессердечным народом — так думал Калдер, путешествуя вниз по Нилу из Вади Халфы в Асуан во время своего трёхмесячного отпуска. Он облокотился о перила верхней палубы парохода и смотрел вниз, на баржу, пришвартованную сбоку борт о борт. На нижней палубе баржи в окружении туземных пассажиров стоял ангареб, на котором вытянулась без движений человеческая фигура, закутанная в чёрное покрывало. Ангареб и груз на нём были занесены на борт тем ранним утром в Короско двумя арабами, которые сейчас сидели, смеясь и болтая, на корме баржи. Смирно вытянувшийся на своём ложе — мужчина или женщина — был, возможно, мёртв, настолько мало внимания ему уделяли. Калдер поднял глаза и взглянул вправо-влево, поверх ослепительно сверкающих песков, на голые, безжизненные скалы, облечённые в строгую форму пирамид. Узкие полоски чахлой зелени у самых кромок обоих берегов были единственным ответом Судана на старания весны, лета и благодатного дождя. Какая грубая страна, и какие чёрствые люди в ней живут!

Калдер опять взглянул вниз, на ангареб, стоявший на палубе баржи, и на тело, лежавшее на нём. Мужчина это или женщина — он не мог различить. Чёрное покрывало плотно облегало лицо, вычерчивая нос, глазницы и рот, не открывая, однако, ни усов над губами, ни бороды на подбородке, если они были.

Косые лучи солнца подбирались к ангаребу всё ближе и ближе. Туземцы, сидевшие рядом, перебрались в тень верхней палубы, но ангареб не передвинул никто, и двое смеющихся на корме и думать забыли о своей ноше. Калдер наблюдал, как ярко-жёлтая полоса ползла по лежащей плашмя чёрной фигуре, от ступней и выше, и достигла, наконец, лица, нещадно опаляя его.