— Я полагал, что так и будет, — сказал Калдер. Он взял фонарь, и они со студентом-немцем перелезли через фальшборт и ступили на баржу. Здесь он подозвал к себе тех арабов.

— Унесите ангареб из носовой части, — приказал он; когда они повиновались, он продолжил: — Теперь снимите эту накидку. Я хочу, чтобы мой друг доктор осмотрел рану.

Двое мужчин замерли в нерешительности, затем один нахально возразил:

— Доктора в Асуане, там, куда мы его везём.

Калдер, подняв фонарь, сам стянул покрывало с раненого.

— Вот, будьте любезны, — обратился он к своему товарищу. Пока студент осматривал раненное бедро, Калдер держал фонарь над его головой. Как он и предсказывал, дело было неприятное — рана кишела личинками, и студент был рад вновь накрыть её.

— Я ничего не могу сделать, — сказал он. — Может быть, в больнице, когда его обмоют и перевяжут… Во всяком случае, ему станет легче. Но что дальше? Я не знаю. А здесь я не могу даже начать что-либо делать. Эти двое понимают по-английски?

— Нет, — ответил Калдер.

— Тогда я вот что Вам скажу. Он не ушибся и не падал ни с какой пальмы. Это ложь. Рана нанесена или остриём копья, или клинком дротика или подобного оружия.

— Вы уверены?

— Да.

Калдер внезапно наклонился над арабом на ангаребе. Тот хоть и не шевелился, но был в сознании. Посмотрев на него подольше, Калдер увидел, что он водил глазами вслед за произносимой речью.

— Ты знаешь английский язык? — спросил Калдер.

Араб не смог ответить губами, но лицо его озарилось понимающим взглядом.

— Откуда ты родом? — спросил Калдер.

Губы раздвинулись было, однако не издали даже шёпота. Глазами он всё же говорил, но говорил тщетно, ибо наибольшее, о чём глаза могли сообщить — это о нестерпимом желании ответить. Калдер припал на колено рядом с головой больного и, держа фонарь поближе, принялся отчётливо произносить названия городов.

— Из Донголы?

Глаза араба не сверкнули в ответ на это название.

— Из Метемнеха? Из Бербера? Из Омдурмана? Да?!

На это слово араб ответил — он закрыл веки, и Калдер продолжил с пущим рвением:

— Ты был ранен там? Нет. Тогда где? В Бербере? Да. Ты был в тюрьме в Омдурмане и сбежал? Нет. Но тебя всё же ранили!

Калдер опять припал на колено и задумался, и раздумья некоторым образом взволновали его. Он наклонился к уху араба и заговорил в более тихом ключе:

— Ты помогал кому-то бежать? Да. Кому? Эль каймакаму Тренчу? Нет. — Он упомянул фамилии других белых пленников Омдурмана, и на каждую глаза араба отвечали “нет”. — Тогда это был эффенди Фивершэм? — сказал он, и глаза выразили ясное, будто произнесённое губами, согласие.

Однако то оказались все сведения, которые Калдер смог добыть.

— Я тоже обещал помочь эффенди Фивершэму, — сказал он, но напрасно. Араб не мог говорить, не смог даже вымолвить своего имени, а его спутники тоже ничего не сказали. Те двое, если что-то и знали или о чём-то догадывались, попросту не хотели вмешиваться и твёрдо придерживались истории, освобождавшей их от ответственности: мол, их сородичи в Короско, услыхав, что они едут в Асуан, попросили их позаботиться о раненом, которого они не знали сами; ну, они и согласились.