— Я понимаю, — согласился Сатч. — Но существует другое мнение, неправильное, насколько я знаю, и я в какой-то момент подумал, что это Ваша точка зрения — что Гарри воображал себя храбрецом, а потом вдруг перестал, обнаружив, что он трус. Но как Вы узнали? Ведь никто не знал всей правды, кроме меня.

— Я помолвлен с мисс Юстас, — сказал Дарренс.

— Она не знала обо всём. Она знала о позоре, но не знала о решимости загладить его.

— Теперь она знает, — сказал Дарренс, а затем резко добавил: — А Вы довольны этим — весьма довольны.

Сатч не отдавал себе отчёт, что всяким движением и возгласом выдавал своё удовольствие. И его лицо, несомненно, достаточно ясно об этом говорило, но Дарренс не мог видеть его лица. Лейтенант Сатч был озадачен, но отрицать вменённый ему упрёк не стал.

— И правда, — сказал он уверенно, — я очень рад, что она знает. И отлично понимаю, что, с Вашей точки зрения, было бы лучше, если бы она не знала. Но я не могу ничего исправить, и я очень рад.

Дарренс рассмеялся — совсем не зло: — Вы мне нравитесь больше всего за то, что рады, — сказал он.

— Но откуда же узнала мисс Юстас? — спросил Сатч. — Кто ей рассказал? Я не рассказывал, а кого-то ещё, кто мог бы это сделать, нет.

— Ошибаетесь. Есть капитан Виллоуби. Он приезжал в Девоншир полтора месяца назад и привёз с собой белое перо, которое отдал мисс Юстас в качестве доказательства, что снимает с Гарри Фивершэма своё обвинение в трусости.

Сатч, остановив лошадь на середине дороги, уже не трудился скрывать радость, вызванную хорошей новостью, да и вообще забыл о присутствии Дарренса рядом с ним. Он сидел молча и совершенно спокойно и сиял таким счастьем, какого не ведал ещё в своей жизни. В сердце старика, которому далеко за шестьдесят и который достиг того возраста, когда кровь течёт медленно, радость утратила былой жар и удовольствия представляются в чёрно-белых, умеренных тонах, взыграла сейчас душевная страсть, выпадающая обычно только на долю молодых. Пять лет назад, стоя на Дуврском причале, он наблюдал, как почтовый пароход отплывает в темь и дождь, и молился, чтобы дожить до тех пор, пока не настанет сей великий миг. И вот он дожил, а миг настал. Его благодарное сердце воодушевило его. Ему показалось, что весь мир вдруг озарился ярчайшей вспышкой солнечного света, раскрасился в пёстрые цвета и повеселел. С той самой ночи, когда он стоял у Военного министерства на Пэлл Мэлл, когда Гарри Фивершэм тронул его за руку и выговорился ему в отчаянии, лейтенанта Сатча угнетало чувство вины. Гарри был сыном Мюриэл Грэхэм, и именно по этой причине Сатчу следовало охранять его, в некотором роде заменить ему мать в отрочестве, поскольку та была мертва, и по-отечески позаботиться в юности, поскольку отец не понимал парня. Но он недоглядел, не исполнил священный долг, и вплоть до сегодняшнего дня представлял себе, как глаза Мюриэл Грэхэм с укором смотрят на него из-за небесной черты. Во сне ему слышался её голос, нежно и очень тихо говорящий ему: “Ты же мог оказать помощь, ведь я умерла, ведь я вознесена туда, откуда можно видеть, но нельзя помочь. Ты мог бы это сделать ради меня — ты, чей труд для общества подведён к концу.” И долгий счёт бездеятельных лет предъявлял ему своё обвинение. А сейчас бремя вины свалилось с его плеч, и притом благодаря собственным действиям Гарри Фивершэма. Новость не была в полном смысле слова неожиданной, но та лёгкость духа, которую он теперь ощутил, показывала, как много возлагал он на приход этого момента.

— Я знал! — воскликнул он. — Я знал, что он не потерпит неудачу! Я рад, что Вы сегодня приехали, полковник Дарренс. Видите ли, в том, что Гарри Фивершэм когда-то подвергся обвинению в трусости, есть и доля моей вины.