Лейтенант Сатч испытал великое облегчение. Он подготовился к возражению, в лучшем случае ожидал услышать лишь неохотное согласие, и в порыве этого великого облегчения он заговорил опять:

— Его возвращение не обеспокоит ни Вас, ни Вашу жену, поскольку мисс Юстас забыла о нём.

Дарренс помотал головой:

— Она не забыла о нём.

— Но ведь она хранила молчание даже после того, как Виллоуби привёз перо обратно. Вы ведь так сказали мне об этом сегодня. Она не сказала Вам ни слова и запретила Виллоуби говорить.

— Она очень верная, очень преданная, — ответил Дарренс. — Она связала себя со мной обещанием, и ничто в мире, никакие посулы счастья и никакие мысли о Гарри не заставили бы её нарушить своё обещание. Я знаю её. Но мне известно также, что она связала себя со мной этим обещанием из жалости, потому что я ослеп. Я знаю, что она не забыла о Гарри.

Лейтенант Сатч, откинувшись на спинку стула, улыбнулся. Он был готов рассмеяться. Он не расспрашивал о подробностях и не сомневался в словах Дарренса. Его переполняла гордость за то, что Гарри Фивершэм — несмотря на свой позор и долгое отсутствие, его любимец Гарри Фивершэм — сохранил любовь к себе этой девушки. Она, несомненно, была очень верной и очень преданной. Сатч тотчас же наделил её всеми положительными качествами, которыми только может обладать человек. Чем прекраснее она была, тем более глубокой была его гордость за то, что Гарри Фивершэм не утратил её сердечной привязанности. Лейтенант Сатч прямо-таки упивался этой новостью. Удивляться, в конце концов, не приходится, подумал он, нет ничего удивительного в верности девушки по отношению к любому, кто был знаком с Гарри Фивершэмом, а вот порадоваться стоит. Дарренс, конечно, вынужден будет уйти с пути, но ведь ему вообще не следовало переходить дорогу Гарри Фивершэму. Сатч был жесток той истинной жестокостью, на которую способна одна лишь любовь.

— Вы очень довольны этим, — тихо сказал Дарренс. — Очень довольны, что Этни не забыла о нём. Наверное, это слишком сурово по отношению ко мне, которому не многое остаётся. И это было бы менее сурово, если бы два года назад Вы рассказали мне всю правду, когда я Вас просил об этом в тот летний вечер во дворе клуба.

Лейтенанта Сатча охватили угрызения совести. Та мягкость, с которой говорил Дарренс, та усталость в его голосе заставили его почувствовать, что его великая радость, его гордость была в некотором роде жестока. В конце концов, то, что сказал Дарренс, было правдой. Если бы он в тот вечер в клубе нарушил своё слово и рассказал бы историю Фивершэма, то Дарренс оказался бы от многого избавлен.

— Я не мог! — воскликнул он. — Я обещал Гарри самым торжественным образом, что не буду никому рассказывать до тех пор, пока он сам не вернётся. Я испытывал величайший соблазн рассказать Вам, но дал слово. Даже если бы Гарри не вернулся вообще, если бы я твёрдо узнал о том, что он мёртв, даже тогда я должен был сообщить только его отцу, да и отцу не всё можно было рассказывать.

Он отодвинул стул и подошёл к окну.

— Здесь жарко, — сказал он. — Вы не против? — и, не дожидаясь ответа, расшатал щеколду и поднял раму. Он некоторое время постоял у открытого окна в молчании и нерешительности. Дарренс, очевидно, не знал о четвёртом пере, выдернутом из веера Этни, и не слышал разговора между ним и Фивершэмом в зале ресторанчика “Крайтирион”, и кое-что из сказанного тогда Дарренс справедливости ради мог бы сейчас услышать. Раскаяние и жалость велели Сатчу повторить те слова, но любовь к Гарри Фивершэму предписывала ему сдерживать язык. Он может сослаться на то, что Гарри запретил ему говорить, но такая ссылка стала бы лишь предлогом, и ничем больше. Он отлично понимал, что, будь Гарри здесь, он сам бы повторил их; кроме того, лейтенант Сатч знал, какой вред уже причинило молчание.