— Есть кое-что, о чём Вам было бы справедливо узнать, — сказал он. — Гарри, уходя за тем, чтобы при удобном случае искупить вину и восстановить честь, не надеялся на то, что мисс Юстас станет ждать его, да и желания такого не имел. Она подогнала его — словно пришпорила, но не знала даже этого. Он не хотел, чтобы она знала. Он ничего не требовал от неё. В его разуме не теплилось даже надежды, что она когда-нибудь станет ему другом — в этой жизни, во всяком случае. Уезжая из Рамильтона, он расставался с ней, как он считал, на всю свою смертную жизнь, и будет справедливо Вам об этом узнать. Мисс Юстас, Вы говорите, не та женщина, чтобы взять назад данное ей слово. Так вот, я повторю сейчас то, что сказал Вам в тот вечер в клубе — для дружбы не будет никакого предательства, если Вы женитесь на мисс Юстас.

Лейтенанту Сатчу было трудно произносить эту речь, и он был рад, когда закончил. Это правильно что слова прозвучали, какой бы ответ он ни получил, и он знал, что если бы не произнёс их, то потом вечно терпел бы муки совести. Тем не менее, он с тревогой ждал ответа.

— С Вашей стороны было очень любезно рассказать мне об этом, — сказал Дарренс, по-дружески широко улыбаясь лейтенанту, — ибо я могу предположить, что стоили Вам эти слова. Но Вы не причинили Гарри Фивершэму никакого вреда тем, что высказали их, потому что, как я уже сказал, Этни не забыла о нём, и у меня есть своя точка зрения. Брак между слепым мужчиной и любой женщиной, не говоря уже об Этни, не может быть справедливым и правильным, если только с обеих сторон не есть нечто большее, чем дружба. Гарри должен возвратиться в Англию. И вернуться к Этни. Вы должны поехать в Египет и сделать всё возможное, чтобы привезти его обратно.

Сатч избавился от тревожного ожидания. Он подчинился своей совести и в то же время не нанёс никакого ущерба Гарри Фивершэму.

— Я отправлюсь завтра, — сказал он. — Гарри всё ещё в Судане?

— Конечно.

— Почему конечно? — переспросил Сатч. — Виллоуби снял обвинение; Каслтон мёртв — он погиб при Тамае; а Тренч — я знаю, потому что следил за движением по службе всех троих — Тренч в плену, в Омдурмане.

— Гарри Фивершэм тоже.

Сатч уставился на гостя. Какое-то мгновение он ничего не понимал, настолько внезапным и резким был удар. Затем, когда в голове его прояснилось, он отказался поверить, но постепенно и это безрассудство приобрело видимые очертания, и он в благоговейном молчании уселся на стул против Дарренса. И молчание это продлилось долго.

— Что же мне делать? — произнёс он наконец.

— Я всё продумал, — сказал Дарренс в ответ. — Вы должны поехать в Суакин. Я передам с Вами письма: одно для Виллоуби, он там заместителем губернатора, другое для одного купца-грека, которого я знаю, у него Вы сможете занять столько денег, сколько потребуется.

— Вы молодец, Дарренс, честное слово! — перебил его Сатч и, забыв, что разговаривает со слепым, подал ему руку через стол. — Я не взял бы ни пенни, если бы обошёлся. Но я человек бедный, и от души благодарю Вас.

— Но выслушайте меня, прошу Вас, — сказал Дарренс. Он не мог видеть поданной руки, но по его голосу чувствовалось, что он вряд ли принял бы её, если бы видел. На волосок от него был счастливый случай, осталось лишь немного подтянуть его к себе. Но он не хотел, чтобы его благодарили за это. — В Суакине Вы должны будете последовать совету греческого купца и устроить освобождение как можно лучше.