— Я не согласен, — сказал Дарренс. — Я думаю, что старик в известной степени любит своего сына, хотя можно быть уверенным, что никогда этого не признает. Мне в целом нравится генерал Фивершэм.

Лейтенант Сатч весьма редко виделся с генералом Фивершэмом за последние пять лет. Он не мог простить ему долю его ответственности за то, что Гарри едва не погиб. Будь генерал способен на сочувствие, на понимание характера своего сына — белые перья вообще никогда не были бы присланы в Рамильтон. Сатч представил себе, как суровый старик сидит сейчас на своей террасе в Брод Плэйс и совершенно не подозревает о том, что сам повинен во всём; даже напротив, он предпочитает замереть в страдальческой позе из-за того, что его сын навлёк стыд и позор на всех покойных Фивершэмов, чьи портреты висят на высоких стенах во мраке зала. Сатч чувствовал, что никогда не сможет спокойно и терпеливо побеседовать с генералом, и был уверен, что никакие доводы не отвратят этого упрямого человека от его убеждений. И он вовсе не беспокоился размышлениями о том, следовало ли передавать привезённые Дарренсом новости в Брод Плэйс.

— Вы очень заботитесь о других, — сказал он Дарренсу.

— Но это — не к моей чести. Я использую заботу о других из чувства самосохранения, только и всего, — сказал Дарренс. — У слепых есть естественный недостаток, заставляющий их посягать на чужое — это эгоизм. Я знаю о нём и внимательно его остерегаюсь.

Таким образом он, переехав тем же утром по нескольким железнодорожным веткам из Гемпшира в Саррей, прибыл в Брод Плэйс во второй половине знойного дня. В настоящее время генерала Фивершэма отделяло от восьмидесятилетия несколько месяцев, он стал, казалось, ниже ростом и меньше лицом, хотя спина осталась такой же несогбенной, а стан столь же прямым, что и в ту ночь, много лет назад, когда он впервые представил Гарри своим друзьям, сослуживцам по Крыму. Дарренс же выходил с генералом на террасу всего два года назад, и теперь, даже будучи слепым, заметил перемены, произошедшие за этот промежуток времени. Шаги старого Фивершэма потяжелели, а в голос запала нотка ребячества.

— Ты присоединился к ветеранам до своего срока, Дарренс, — сказал он. — Я прочёл об этом в газете, и написал бы, если бы знал, куда писать.

Если даже он и подозревал, зачем приехал Дарренс, то не подал виду. Он позвонил в колокольчик, и в огромный зал, где висели портреты, внесли чай. Он расспросил об офицерах, служивших в Судане, с которыми был знаком, обсудил беззакония Военного министерства и высказал опасения, что страна катится в пропасть.

— Из-за неудач и плохого руководства всё полетит к чёрту, сэр! — раздражённо восклицал он. — Даже ты, Дарренс, ты не тот, что выходил со мной на террасу два года назад.

Генерал и раньше никогда не отличался учтивостью, и его одинокий образ жизни не принёс, конечно же, никаких улучшений. Дарренс мог бы воспротивиться, но воздержался.

— Но я приехал по тому же делу, — сказал он.

Фивершэм выпрямился на своём стуле:

— А я даю тот же ответ. Мне нечего сказать о Гарри Фивершэме. Я не стану обсуждать его.

Он произнёс это своим обычным, холодным и бесчувственным, голосом, будто речь шла о чужом человеке, даже имя выговорил без тени грусти. Дарренс стал спрашивать себя, а не пересохли ли все источники любви в душе генерала Фивершэма.

— Выходит, Вам не доставит удовольствия узнать, где был Гарри Фивершэм, как он жил в течение последних пяти лет?

Наступило затишье — недолгое, но всё же — прежде чем генерал Фивершэм ответил:

— Нисколько, полковник Дарренс.

Ответ был непреклонным, но Дарренс положился на паузу, предшествующую ему:

— А то, каким делом он занят? — продолжил он.