Фивершэм помотал головой:

— Не было ни одной с тех пор, как Гарри уехал. У меня душа не лежала к ним, — медленно произнёс он. На мгновение маска оказалась снятой, и его суровые черты смягчились. Старик многое выстрадал в течение пяти лет одиночества, хотя до этого самого момента люди, знавшие его, не видели такого выражения его лица и не слышали ничего такого из его уст, что заставило бы их так подумать. Лик его оставался непроницаемым для общества. Он сделал предметом гордости то обстоятельство, что никто не мог, ткнув в него пальцем, сказать: “Вот человек, сражённый наповал”. Но в этом единственном случае и в этих нескольких словах он раскрыл перед Дарренсом глубину своего горя. Дарренс понял, насколько невыносимой была бы болтовня его друзей о прошедшей войне, о давних днях в заснеженных окопах. Сейчас любая быль, воскрешающая в памяти то или иное проявление храбрости, причинила бы такую же острую боль, что и рассказ о трусости. Вся его жизнь, прошедшая в одиночестве в Брод Плэйс, предстала обнажённой в простом высказывании о том, что Крымских ночей больше не было, потому что у него не лежала к ним душа.

Раздалось дребезжание колёс экипажа по гравию.

— До свидания, — сказал Дарренс и протянул руку.

— Кстати, — сказал Фивершэм, — подготовка и осуществление омдурманского побега будет стоить больших денег, а Сатч — человек бедный. Кто же платит?

— Я.

Фивершэм крепко пожал Дарренсу руку и сказал:

— Это моя привилегия, разумеется.

— Безусловно. Я сообщу Вам, во сколько это обойдётся.

— Благодарю.

Генерал проводил гостя до двери. В голове он держал вопрос, который хотел задать, вопрос деликатный, и он неловко остановился на ступеньках крыльца.

— Я вот что слыхал, Дарренс, — произнёс он с беззаботным видом. — Ты ведь помолвлен с мисс Юстас?

— Я ведь сказал, что Гарри вновь обретёт всё, что потерял, кроме карьеры, — ответил Дарренс.

Он уселся в экипаж и уехал на станцию. Работа была выполнена, и ему ничего теперь не оставалось делать, как дожидаться в Виесбадене и молить Бога, чтобы у Сатча всё получилось. Он составил план; согласно этому плану будут действовать те, у кого есть глаза, которыми они способны видеть, чтобы осуществить задуманное.

Генерал Фивершэм стоял на ступеньках и смотрел вслед карете до тех пор, пока она не скрылась среди сосен, после чего медленно прошёл обратно в зал.

— Для него нет причины не возвратиться обратно, — сказал он, а затем поднял голову и взглянул на картины. Покойные Фивершэмы не запятнают свою форму позором. — На всём белом свете нет такой причины, — повторил он. — Боже милостивый, сделай так, чтобы он скоро вернулся!

Полное опасностей бегство из затерянного в песках города дервишей преувеличенно и угрожающе замаячило в его воображении. Он признался себе, что очень устал и состарился. “Боже милосердный, сделай так, чтобы Гарри скоро вернулся!” — эту молитву он повторял многократно в ту ночь, пока сидел, выпрямившись, на скамье, бывшей когда-то излюбленным местом его супруги, и неотрывно смотрел поверх открытой, залитой лунным светом местности на меловые холмы Сассекса.

27. Каменный дом

Это происходило в те дни, когда вокруг Каменного Дома в Омдурмане ещё не была построена высокая грязевая стена. Зловонная тюрьма вместе с прилегающим к ней пространством была тогда окружена лишь колючей зарибой. Она, как символ имперской столицы, грязнее которой мир не знал со времён своего начала, стояла на восточной окраине города. Здесь не было ни зелёной травы, ни тенистого деревца, и в самом укромном уголке не прорастало ни цветочка.