Полковник Тренч дрался, как и остальные. Он старался занять угол возле двери, испытывая в тот момент горячее желание этого добиться; это чувство неистовости было совершенно неведомо ему раньше, когда он был на свободе. Если он окажется в том углу, то хоть как-то защитит себя от ударов, топчущихся ног, соседских кандалов и синяков от них; к тому же здесь будет опора, к которой можно будет прислониться спиной в течение этих десяти бесконечных и удушливых часов.

“Только бы не упасть! Только бы не упасть!”

Всегда, когда их заталкивали сюда на ночь, этот страх сопровождал его, становился навязчивым и едва не сводил с ума. Потому что упавший посреди вопящей, беснующейся толпы уже не поднимался — его затаптывали насмерть. Тренч видел, как таких несчастных вытаскивали из тюрьмы каждое утро, а сам он был человек невысокий; вот почему он бешено сражался за свой угол, как дикий зверь, отпинывал кандалами одних, расшвыривал локтями других; он нырнул под руку высокого здоровяка, затесался между двумя дерущимися, крепко вцепившись в их одежду, пустил в ход ногти и кулаки и даже норовил ударить по головам цепью, свисавшей с железного кольца вокруг его шеи. В конце концов он добрался до угла, обливаясь потом от жары и тяжело дыша; всю предстоящую ночь он проведёт, борясь за это место с теми, кто посягнёт на него.

— Только бы не упасть! — произнёс он, задыхаясь. — О боже, только бы не упасть! — И затем громко прокричал соседу — ибо в таком шуме ничего другого, кроме крика, расслышать было нельзя — “Это ты, Ибрагим?” И такой же крик ответил ему: “Да, эффенди.”

Тренч почувствовал некоторое облегчение. Ибрагим, могучий и высокий араб из Хадендоа, и он подружились благодаря общим потребностям. В Омдурмане тюремного пайка не существовало; каждый заключённый зависел от собственных денег и от милосердия друзей извне. Для Тренча время от времени поступали деньги от друзей, их тайно проносил в тюрьму туземец, пришедший то ли из Асуана, то ли из Суакина; но были и долгие периоды, когда никакой помощи не было, и он жил на то, что подавали ему греки, обратившиеся в махдистскую веру, а то и голодал, насколько мог вытерпеть. Такие же времена случались и у Ибрагима, когда никто из друзей не присылал в тюрьму еду для него. Так каждый из них и выручал другого из нужды. На ночь они вставали у стены бок о бок.

— Да, эффенди, я здесь, — в чёрной тьме нащупав Тренча, он прижал его к стене.

В дальнем углу разыгралась шумная драка, участники её размахивали руками сильнее обычного, а поскольку пленников было набито чересчур много, то с каждым выпадом одного бойца и отступлением другого вся стиснутая толпа качалась в некоем ритме из конца в конец и из стороны в сторону. Так люди, отшатываясь, старались удержаться на ногах, и даже зубы иногда пускали в ход, и время от времени, перекрывая шум тяжёлых вздохов, гул проклятий и лязг цепей, раздавались дикие, нечеловеческие вопли, которые сразу подавлялись — это говорило о том, что несчастный упал под топтавшие его ноги. По тюрьме также швырялись разные предметы, вплоть до нечистот, подобранных с пола, а поскольку никто не знал, откуда и когда их ожидать, то стоявшие то и дело бились друг о друга головами, так как пытались уклониться от удара. И всё это происходило в кромешной тьме.

Тренч простоял в оглушительно звенящей, отвратительно смердящей тюремной черноте два часа; оставалось восемь, прежде чем дверь откроется и он сможет, спотыкаясь, выйти на свежий воздух и уснуть во дворе, огороженном зарибой. Он вставал на цыпочки, чтобы вытянуть голову над стоящими рядом, но даже и так он едва мог дышать, а воздух, которым он дышал, был влажным и кислым. В горле его пересохло, а распухший язык во рту стал волокнистым, как сушёный инжир.