— Мне это не интересно ни в малейшей степени. Я не хочу, чтобы он голодал, и мой поверенный докладывает мне, что он получает жалованье. Я удовлетворён этими уведомлениями, полковник Дарренс.

— Рискну разгневать Вас, генерал, — сказал Дарренс. — Бывают времена, когда благоразумно ослушаться старшего по званию. Такое время наступило. Вы, конечно, можете прогнать меня вон. Потому что иначе я расскажу Вам историю жизни Вашего сына и моего друга с тех пор, как он исчез из Англии.

Генерал Фивершэм рассмеялся.

— Конечно, я могу прогнать тебя вон, — сказал он, а затем добавил строго: — но я предупреждаю, что ты неправильно используешь преимущество своего положения, как мой гость.

— Да, несомненно, — спокойно ответил Дарренс и рассказал свою историю: об извлечении писем Гордона в Бербере, о собственной встрече с Гарри Фивершэмом в Вади Халфе и о заточении Гарри в Омдурмане. Он дошёл до самого последнего дня, ибо закончил известием об отъезде лейтенанта Сатча в Суакин. Генерал Фивершэм выслушал доклад целиком, ни разу не прервав и даже не шелохнувшись на своём стуле. Дарренс не мог определить, в каком настроении он пребывал, однако извлёк некоторую степень ободрения из самого факта, что он слушал, притом ничего не оспаривая.

Какое-то время после того, как Дарренс закончил, генерал сидел молча. Он поднял руку ко лбу и прикрыл глаза, будто человек, который говорил, мог его видеть; да так и остался. И даже когда всё-таки заговорил, то не убрал руку. Гордость запрещала ему показывать портретам на стене, что он способен хотя бы и на такую естественную слабость, как радость по поводу перезавоевания сыном его чести.

— Чего я не могу понять, — медленно выговорил он, — это зачем Гарри вообще подавал в отставку. Я не мог понять этого раньше, и сейчас понимаю ещё меньше, после того как ты поведал мне об его великой храбрости. Это одна из тех странных и необъяснимых вещей, которые случаются, и это всё, что можно сказать. Однако я весьма рад, что ты принудил меня выслушать тебя, Дарренс.

— Я сделал это с определённой целью. Судить, конечно, Вам, но я со своей стороны не понимаю, почему бы Гарри не приехать домой и не заняться вновь всем тем, что он потерял.

— Он не сможет вновь обрести всё, — сказал Фивершэм, — и было бы неправильно, если бы это случилось. Он согрешил, и должен поплатиться. Например, он уже не сможет достичь успеха в своей карьере.

— Не сможет, это правда. Но сможет найти другое дело. Он вовсе не стар, чтобы не суметь ничего найти. И тогда это будет всё, что он потерял.

Генерал Фивершэм задвигался на стуле и убрал руку. Мельком взглянув на Дарренса, он открыл было рот, чтобы задать вопрос, но передумал.

— Что ж, — сказал он отрывисто и безразлично, будто речь шла о чём-то не особенно важном, — если Сатчу удастся устроить для Гарри побег из Омдурмана… то и я не вижу причины… почему бы ему не приехать домой.

Дарренс встал со стула: — Спасибо, генерал. Если прикажете отвезти меня на станцию, то я успею на поезд до города. Он в шесть.

— Нет-нет, оставайся ночевать, непременно! — воскликнул генерал Фивершэм.

— Это невозможно. Завтра рано утром я уезжаю в Виесбаден.

Фивершэм прозвонил в колокольчик и распорядился насчёт кареты.

— Я был бы очень рад, если бы ты остался, — сказал он, поворачиваясь к Дарренсу. — Я нынче редко вижу людей, и, по правде говоря, не испытываю желания видеть их часто. Чем старше возраст, тем сильнее привычка.

— Но с Вами всегда Ваши Крымские ночи, — ободрил его Дарренс.

Фивершэм помотал головой:

— Не было ни одной с тех пор, как Гарри уехал.