И они углубились в обсуждение подробностей, касающихся промежутка времени, которое займёт доставка письма из Суакина в Омдурман, неблагонадёжности некоторых арабских шпионов, а также опасностей, которым подвергнется заслуживающий доверия посредник. В доме Сатча отыскали карты, и Дарренс описал те направления, по которым могли бежать пленники. То были великая сорокадневная дорога из Кордофана на западе, прямой путь из Омдурмана в Бербер и из Бербера в Суакин, и переход по пустыне через Каменное Брюхо, мимо Колодцев Мурата в Короско. Стало уже поздно, когда Дарренс рассказал обо всём, что счёл необходимым, а Сатч исчерпал свои вопросы.

— Оставайтесь в Суакине, это будет опорный пункт Ваших действий, — сказал Дарренс, сворачивая карты.

— Хорошо, — ответил Сатч, поднимаясь со стула. — Я отправлюсь сразу же, как только Вы передадите мне письма.

— Они мной уже написаны.

— Тогда я уезжаю завтра. Можете быть уверены, я буду сообщать и Вам, и мисс Юстас о том, как идёт подготовка.

— Ставьте в известность меня, — сказал Дарренс, — но Этни — ни слова об этом. Она ничего не знает о моём плане и не должна ничего знать, покуда не вернётся сам Фивершэм. У неё есть своя точка зрения, так же, как и у меня. Две жизни не должны быть испорчены из-за неё — вот её решение. Она считает, что в какой-то степени сама стала причиной позора Гарри Фивершэма, что если бы не она, то он не подал бы в отставку.

— Хорошо.

— Вы согласны? Во всяком случае, она так думает. Итак, одна жизнь уже испорчена из-за неё. Теперь представьте себе, что я приду к ней и скажу: “Я знаю, что ты притворяешься, из милосердия и доброты, что любишь меня, но в сердце своём ты мне не больше, чем друг,” — тогда я обижу её, жестоко обижу. Потому что всё, что ещё осталось от второй жизни, окажется также испорчено. Но верните Фивершэма, и тогда я смогу сказать — тогда я смогу сказать свободно: “Поскольку ты всего лишь мой друг, то и я предпочёл бы быть тебе другом, и не более того. И таким образом, вообще ничья жизнь не будет испорчена.”

— Я понимаю, — сказал Сатч. — Так и должен говорить мужчина. Итак, до возвращения Фивершэма притворство продолжается: она делает вид, что любит Вас, а Вы — что не знаете, что она думает о Гарри. А пока я уеду на восток, чтобы вернуть его домой, Вы снова поедьте к ней.

— Нет, — сказал Дарренс, — я не могу поехать обратно. Напряжение от поддержания притворства слишком тяжело сказывалось на нас обоих. Я поеду в Виесбаден. Там проживает окулист, который послужит мне оправданием, и я буду ждать там, в Виесбадене, до тех пор, пока Вы не привезёте Гарри домой.

Сатч открыл дверь, и они вдвоём вышли в зал. Слуги уже давно спали. На столе рядом с лампой стояла пара подсвечников. Лейтенант Сатч уже не раз забывал, что его гость слеп; он забыл об этом и сейчас. Он зажёг обе свечи и одну протянул товарищу, и Дарренс по шорохам догадался о том, что делал хозяин дома.

— Мне не нужна свеча, — сказал он с улыбкой. На его лицо упал свет, и Сатч вдруг заметил, каким усталым оно выглядело, и как старило его. От ноздрей к уголкам рта и по щекам протянулись глубокие морщины, а волосы стали седыми, как у старца. В этот вечер Дарренс сам настолько умалил свой недуг, что Сатч был склонен расценивать его лишь как мелочь, незначительную среди множества человеческих несчастий; но сейчас лицо Дарренса указало ему на его ошибку. Бледное, искажённое и осунувшееся, оно выделялось над пламенем свечи, обрамлённое темнотой зала — измученное лицо старика на дюжих плечах мужчины в расцвете его лет.