— А открытая местность?

— Здесь ветер дует свободно, кроме того, слышится шуршание чего-то сухого и жёсткого, а я никогда не слышал, чтобы именно такой звук издавало что-то ещё, кроме ветра, дующего сквозь вереск.

Он вернул разговор обратно, к Гарри Фивершэму, его исчезновению и причине исчезновения. Он никак не упомянул, отметил Сатч, о четвёртом пере, которое сама Этни добавила к трём другим. Но историю трёх других, присланных по почте в Рамильтон, он знал досконально.

— Я был знаком с людьми, которые их послали, — заговорил он, — с Тренчем, Каслтоном и Виллоуби. Я каждый день встречал их в Суакине. Обыкновенные офицеры, первый довольно проницательный, второй совершенно заурядный, а третий определённо глупый. Я видел, как они чинно, согласно распорядку, являлись на службу и уходили с неё; и вот что мне теперь кажется странным. Они должны были быть отмечены неким знаком, разделившим их поодиночке, как особых вестников судьбы. Но ничего подобного не было. Это были совершенно обычные, скучные полковые офицеры. А Вам это не кажется странным? Люди, сумевшие перенести невзгоды и страдания, и жизнь в далёком и чужом краю в течение многих лет, не воспротивившись при этом ни единым словом, делали своё дело, и Вы никогда не отличали их от других до тех пор, пока долгое время спустя не вышло на поверхность некоторое последствие того, что они сделали и о чём, весьма вероятно, забыли, и не поразило Вас.

— Да, — сказал Сатч, — мне приходила в голову эта мысль.

Он вновь впал в размышления о том, какая же цель привела Дарренса в Гемпшир, ведь он приехал не затем, чтобы наводить справки; однако Дарренс не осведомил его сразу. Они подъехали к одиноко стоявшему у обочины дому лейтенанта с видом на широкую, безлесную возвышенность. Сатч провёл Дарренса в конюшню и показал своих лошадей, объяснил, что и где находится в саду и какие растут виды цветов. Дарренс по-прежнему ничего не сказал о причине своего визита; он перестал говорить о Гарри Фивершэме и напустил на себя огромный интерес к саду лейтенанта; хотя интерес этот не был целиком притворным. У этих двоих мужчин было кое-что общее, что и отметил Сатч в тот момент, когда они встретились — внезапное прекращение многообещающей карьеры. Один был стар, другой сравнительно молод, и младшему было в высшей степени любопытно узнать, как старшему удалось через скучно, бесполезно тянущиеся годы прожить в одиночестве. Такая же растянутая, одинокая жизнь предстояла Дарренсу, и ему очень хотелось узнать, как облегчить её, чем хоть в малейшей степени увлечься, чтобы наилучшим образом пройти по ней.

— С того места, где Вы живёте, не видно моря, — наконец сказал он, когда они, обойдя сад, вместе остановились у двери.

— Я не смею, — сказал Сатч, и Дарренс кивнул головой с полным сочувствием и пониманием.

— Я понимаю, в Вас живёт слишком сильная любовь к нему, и перед Вашими глазами в любой момент возникало бы во всю величину напоминание о том, что Вы потеряли.

Они вошли в дом. Дарренс по-прежнему ничего не говорил о цели своего визита. Пообедав вместе, они уселись над вином врозь, и опять Дарренс ничего не сказал. Случилось так, что лейтенант Сатч вернулся к теме о Гарри Фивершэме. В течение всего дня мысль о нём крепла в его разуме, а поскольку Дарренс не наводил разговор на эту тему, то он заговорил сам:

— Гарри Фивершэм должен вернуться в Англию. Он сделал достаточно для того, чтобы восстановить свою честь.

Тема о возвращении Гарри Фивершэма могла вызвать у Дарренса некоторую неловкость, и лейтенант Сатч, имея это в виду, выпалил эти фразы неуклюже, но, к его удивлению, Дарренс сразу ответил:

— Я ожидал, что Вы это скажете. Я хотел, чтобы Вы сами поняли, без каких-либо моих намёков, что Гарри должен вернуться.