Между тюрьмой и Нилом домов не стояло, и в то время узникам разрешалось, если продолжался световой день, в кандалах проковылять полмили, под уклон, по растрескавшейся земле до берега Нила, чтобы набрать воды для своих нужд и умыться. Для туземца или негра совершить побег тогда было не так уж трудно, потому что вдоль берега становились на якорь арабские дау — небольшие одномачтовые суда, и их было много; весь этот речной транспорт находил там свою гавань, а пойменная береговая полоса служила удобной рыночной площадью. Таким образом, на открытом пространстве между рекой и Каменным Домом целыми днями сновали шумные толпы, и пленники, якшаясь друг с другом, сговаривались о побеге, а то и сразу ныряли в гущу народа и протискивались до ближайшего кузнеца, для которого цена железа была выше взятого на себя риска. И даже по пути к кузнице на их оковы никто в Омдурмане не обращал внимания — их повседневно носили рабы, и во всём этом вытянутом в длину, запущенном городе, где на коричневой земле не росли деревья, едва ли нашлась бы улица, на которой не раздавалось звона от идущего в кандалах.

Однако для европейца побег означал совсем другое. Белых пленников было не так много, и за каждым следили. К тому же для их бегства перво-наперво требовались необходимые вещи, как то: смена верблюдов на стоянках в пустыне, большие деньги, долгие приготовления и — самое важное — преданность туземца, готового рискнуть жизнью. Верблюдов можно было обеспечить и расставить, но из этого не следовало, что их погонщики остались бы на стоянках; можно было провести и долгие приготовления, которые в конце концов рассёк бы кнут — тюремщик, заподозривший, что у заключённого есть деньги, отхлестал бы его так, что тот оказался бы на волосок от смерти; да и посвящённый помощник мог отказаться в последний момент. Полковник Тренч начинал терять последнюю надежду. Он знал, что друзья стараются для него, потому что время от времени мальчишка, подносивший в тюрьме еду, велел ему быть готовым. А ещё иногда, когда на параде войск Халифа его, символизирующего судьбу всех турков, торжественно проводили перед строем, какой-то человек, как бы случайно наталкиваясь на его верблюда, шептал что-то обнадёживающее. Однако после этих обнадёживаний никогда ничего не происходило. Каждый день он смотрел, как из-за высоких пальм Хартума, оттуда, где река делает излучину, поднимается на небо солнце и начинает нещадно жечь; так тянулись, один за другим, месяцы.

Однажды вечером, ближе к концу августа, в тот год, когда Дарренс приехал домой из Судана слепым, Тренч сидел в углу ограждённого двора, наблюдая за тем, как солнце падает на равнину в западной стороне, и мучился ожиданием. Ибо как бы ни были невыносимы дневная жара и бремя оков, они всё же не шли ни в какое сравнение с теми ужасами, которые возобновлялись еженощно. Наступали сумерки, и тут же появлялся Идрис-эс-Сайер, здоровенный негр из племени Гаваама, со своими подчинёнными, такими же, как он, тюремными надзирателями.

— Все в Каменный Дом! — кричал он.

Пихая друг друга локтями и давясь, пленники устремлялись в узкий вход в здание тюрьмы, а на спины самых последних непрерывно опускался безжалостный кнут, и после каждого удара раздавались мольбы и проклятия. Внутри уже находилось человек тридцать, одни лежали на мокром и грязном полу, другие сидели, опершись о стены; то были до последней степени ослабевшие и больные. В ту ночь туда были загнаны ещё двести человек и заперты там до утра. Помещение составляло футов тридцать в длину и столько же в ширину, причём четыре квадратных фута занимал крепкий столб, поддерживающий крышу. Окон не было, лишь несколько маленьких отверстий под самой крышей создавали видимость прохождения воздуха; и в эту отвратительную, вонючую хибару набивались, с воплями и дракой, узники.