— Ему нельзя падать!

Ибрагим помогал изо всех сил. Так они вместе отбивались и боролись до тех пор, пока окружающие не сдались, уступив им с криками:

— Шайтан! Это сумасшедшие!

Освободив место в своём углу, они усадили англичанина на землю и встали перед ним так, чтобы его не затоптали. Время от времени в общем шуме наступало короткое затишье, и тогда Тренч слышал английский лепет, доносившийся с пола позади него.

— Он умрёт ещё до утра! — прокричал он Ибрагиму, — его лихорадит!

— Сядь рядом с ним, — сказал Хадендоа, — а я оттесню их назад.

Тренч нагнулся и сел на корточки в углу, а Ибрагим, расставив ноги и надёжно оперевшись, охранял Тренча и его нового друга.

Наклонив голову, Тренч мог теперь разобрать слова. То были слова, произносимые в бреду человеком, возносившим, казалось, к кому-то свои мольбы. Он рассказывал нечто вроде морской байки:

— Я видел стояночные огни яхт — их отражения то сплющивались, то удлинялись из-за ряби на воде — а ещё там был оркестр, когда мы проходили мимо пирса. Что он играл? Нет, не ту увертюру — и я не думаю, что помню какую-нибудь другую мелодию… — тут помешанный радостно захихикал, — я ведь никогда ровным счётом ничего не смыслил в музыке, не правда ли? Кроме тех случаев, когда играла ты. — И он вновь вернулся к морю: — Справа, когда пароход выходит из бухты, виднелся ряд холмов — такие, поросшие лесом холмы, если ты помнишь — но ты, наверное, забыла. Затем появился Брэй, весь в огнях, словно из сказки, а отражение в воде приблизило его к вершине горы… ты помнишь Брэй, мы там обедали пару раз, только ты и я, ещё до того, как всё было устроено… это казалось странным — выходить под парами из Дублинской бухты, оставляя тебя далеко на севере, в горах… странным, и в некотором роде не совсем справедливым… эти слова ты произнесла, когда за шторами наступило утро — несправедливо то, что кто-то должен так долго страдать от боли… машины, однако, не остановились, а продолжали пульсировать, вращаться и греметь, будто вовсе ничего и не случилось… а кто-то почувствовал себя слегка разозлённым по этому поводу… а сказочная страна уже осталась позади и стала золотым пятнышком… а потом ничего, кроме моря и солёного ветра… и того, что предстояло сделать.

Нёсший этот бред человек вдруг приподнялся на локте, а другой рукой пошарил по груди, будто искал что-то.

— Да, того, что предстояло сделать, — повторил он бормочущим голосом; затем голова его упала на грудь, и он продолжил шёпотом нести неразбериху.

Тренч обвил его своей рукой и приподнял, но не смог сделать ничего больше, ибо сам почти припал к земле потому, что едва терпел зловонную духоту. Спереди, из устрашающей темноты продолжали раздаваться пронзительные голоса и вопли, молящие о пощаде — потасовки в шатающейся толпе не утихали. В одном из углов несколько человек пели в исступлённом неистовстве, в другом — танцевали в кандалах, точнее, пытались танцевать; перед Тренчем Ибрагим отстаивал караул; а рядом с Тренчем, здесь, в Каменном Доме забытого богом города лежал человек, который однажды ночью отплыл из Дублинской бухты, миновал стояночные фонари парусных судов и увидел Брэй, весь в огнях, словно из сказочной страны, уменьшившийся затем до золотого пятнышка. Мысли о море и солёном ветре, об искорках брызг, когда волна разбивается о нос корабля, об освещённой огнями палубе, о звуке рынды, оповещающей о времени дня, о холодной и тёмной ночи вокруг так подействовали на Тренча, что он, человек расчётливый и лишённый воображения, готов был разрыдаться от нахлынувшей на него острой тоски.