— Забавно то, что те три лица всегда были одинаковы… человека в палатке с ланцетом в руке, и другого, на постоялом дворе вдали от Пикадилли… и моё. Забавно, и не совсем справедливо. Да-да, я думаю, и это было не совсем справедливо. А ещё они становились огромными в тот момент, когда ты в темноте отходил ко сну — просто огромными, и они подходили к тебе почти вплотную и не уходили прочь… Они пугали тебя… — Тут он вцепился в Тренча мёртвой хваткой, как ребёнок, испуганный до крайности; и Тренч ответил тоном, каким мужчина обычно успокаивает мальчика: “Всё в порядке, старик, всё в порядке.”

Но его товарищ уже избавился от страха. Он вышел из мальчишества и сейчас проигрывал какое-то свидание, которое должно было состояться в будущем.

— Может быть, ты возьмёшь его обратно? — спрашивал он с большой долей нерешительности и застенчивости. — Возьмёшь ведь, правда? Другие уже взяли, все, кроме человека, погибшего при Тамае. И может быть, и ты возьмёшь своё!

Он говорил так, будто ему с трудом верилось, что сама удача обратила к нему своё прекрасное лицо. Затем он заговорил голосом человека, умаляющего собственные злоключения:

— Конечно же, то были не лучшие времена. Но я, в конце концов, лучших времён и не ожидал. На худой конец, я всегда имел то самое “потом”, к которому стремился… а если бы я не сбежал… Я не уверен, что когда всё уравновесится, не выйдет так, что ты пережила по-настоящему худшие времена. Я ведь знаю тебя… это причинило бы тебе боль во всех отношениях, задело бы чувства гордости, любви и прочие, как это было в то утро, когда из-за штор проглянул рассвет, и продолжалось бы очень долго. И ты не смогла бы ничего поделать! И у тебя не было бы того самого “потом”, к которому стремиться… и всё пропало бы для тебя… — после этого он опять бессвязно забормотал.

Наслаждение полковника Тренча звучанием родного языка уступило теперь место великому любопытству к говорившему и к тому, что он говорил. Когда-то давно, стоя напротив стоянки извозчиков на юго-западном углу Сент Джеймс Сквер, Тренч описал себя как человека пытливого и методичного, и это не было неправдой. Его слуху открылась целая история жизни, не самая счастливая притом, и даже, возможно, таившая в глубине некую трагедию. Тренч стал размышлять над значением слова “потом”, мелькавшего среди других слов и пронизывавшего речь, словно тема, присутствующая в музыкальном произведении; и оно, вполне вероятно, являлось темой жизни рассказчика.

Жара душила всё сильней, темнота подавляла ещё больше, но крики стали стихать, они звучали уже не так громко и не столь пронзительно — оцепенение, усталость и изнеможение возымели своё действие. Тренч опять склонил голову над незнакомцем, и ему стало чётче слышно:

— В то утро я видел свет в твоём окне… ты вдруг погасила его… может быть, услышала мою поступь по гравию?.. Я думаю, да, и это причинило тебе боль, конечно же, — и после этого он разразился многозначительными возражениями: — Нет-нет, у меня и мысли не было о том, что ты будешь ждать. И желания не было. О “потом” я думал, и больше ни о чём, клянусь. Сатч был совсем неправ… Конечно, всегда была опасность того, что я сам попаду в беду — погибну, заболею, умру — до того, как попрошу тебя забрать перо обратно, и тогда не останется даже шанса на “потом”. Но то был риск, который я должен был предпринять.

Намёк не был достаточно прямым, чтобы полковник Тренч его понял. Он услышал слово “перо”, но не смог пока увязать его с любым из собственных поступков. Но ему стало ещё более любопытно насчёт этого “потом”, у него появились проблески значения этого слова, и он был поражён, изумившись от мысли о том, как много внешне спокойных, обычных людей ходит по белу свету, в то время как внутри их кроются причудливые фантазии и поэтичные верования, о которых можно лишь догадываться, до тех пор, пока болезнь не лишает их мозг способности управлять собой.