И вот наконец заскрежетали засовы, дверь открылась и внутрь ворвался дневной свет. Встав рядом с Ибрагимом, полковник защищал новоявленного товарища от натиска, пока рвущаяся наружу толпа не схлынула, затем помог ему выбраться во двор, ограждённый зарибой. Измученный, истощённый телом и осунувшийся лицом, на котором ярко горели ввалившиеся глаза, заросший грубой, спутанной бородой, — это был, тем не менее, всё тот же Гарри Фивершэм. Тренч уложил его в углу изгороди — там, где будет тень, а через несколько часов тень понадобится. Затем в общей толпе он доковылял до Нила, набрал воды и принёс её; и, когда лил воду в глотку Фивершэма, тот, кажется, на мгновение узнал его. Но лишь на миг, потому что затем бессвязная сказка о приключениях возобновилась. Так в Каменном Доме встретились эти двое мужчин, пять лет спустя и впервые с тех пор, как Тренч ужинал в гостях у Фивершэма в квартире высокого дома с видом на парк Святого Джеймса.

28. Планы побега

Три дня Фивершэм бредил, произнося вслух бессвязные мысли и перескакивая с одной на другую, и три дня Тренч носил ему воду из Нила, делил с ним пищу и прислуживал, потакая прихотям; три ночи он и Ибрагим дрались в Каменном Доме, встав перед Фивершэмом и заслонив его собой. Но на четвёртое утро Фивершэм, придя в чувство и открыв глаза, увидел лицо Тренча, склонившегося над ним. Сперва оно показалось ему продолжением горячки, одним из тех лиц, которые в кошмаре тёмных ночей являлись к нему, вырастали огромными и подходили ужасающе близко, как когда-то, когда он, ещё будучи мальчиком, ложился в кровать. Он вытянул ослабевшую руку и оттолкнул его, но, оглядевшись вокруг, увидел, что лежит на бурой, голой, утоптанной земле, в тени, рядом — тюрьма, над головой — синее небо, и такие же, как он, пленники волочат свои цепи или лежат ничком, больные до крайности; и значение окружающего постепенно передалось ему. Он повернулся к Тренчу, схватился за него, будто боялся, что через мгновение уже не дотянется, и улыбнулся.

— Я в Омдурманской тюрьме! — молвил он. — В самом деле в тюрьме! Это же Умм Хагар, Каменный Дом! Это же слишком хорошо, чтобы быть правдой!

Он откинулся назад и прислонился к стене с таким видом, будто испытывал наиполнейшее облегчение. Для Тренча эти слова, тон удовлетворения, которым они были произнесены, прозвучали этаким сардоническим образцом иронии. Человек, кичащийся безразличием к боли или удовольствию, делающий вид, что имеет такой большой опыт, что ни радость, ни горе уже не в силах взволновать его кровь или заставить нахмуриться, и в этом притворстве достигший совершенства — только такой человек, подумал Тренч, мог произнести эти слова голосом Фивершэма. Сам Фивершэм не такой, его горячка это доказала. Значит, удовлетворение подлинное, а слова искренние. Ужас Донголы остался в прошлом, он нашёл Тренча и сам оказался в Омдурмане. В эту тюрьму он очень хотел попасть, и попал. Он мог бы болтаться на виселице за несколько сотен миль вниз по течению Нила, и стервятники садились бы ему на плечи, и та цель, ради которой он жил, так и осталась бы недостигнутой. Однако сейчас он был в Омдурмане, за изгородью Каменного Дома.

— А ведь ты здесь уже давно, — сказал он.

— Три года.

Фивершэм оглядел зарибу.

— Три года вот так, — пробормотал он. — Я боялся, что не найду тебя живого.

Тренч кивнул.

— Самое худшее — это ночи, ночи там, внутри. Если человек хоть неделю таких ночей выдержит, то это можно считать чудом.