— Самое худшее — это ночи, ночи там, внутри. Если человек хоть неделю таких ночей выдержит, то это можно считать чудом. А я их пережил уже тысячу. — Даже ему собственная выносливость показалась невероятной. — Тысяча ночей в Каменном Доме! — воскликнул он.

— Но в дневное время мы можем ходить до Нила, — сказал Фивершэм и вздрогнул встревоженно, увидев колючки зарибы. — Ровно столько свободы нам точно позволят. Мне так сказали, один араб в Вади Халфе сказал.

— И это правда, — ответил Тренч. — Смотри! — он указал на глиняную чашу с водой рядом с ним. — Сегодня утром я наполнил её в Ниле.

— Я должен идти, — сказал Фивершэм, поднимаясь с земли, — я должен идти сегодня утром.

И, так как он говорил взволнованно и повышенным голосом, Тренч прошептал ему:

— Тише! Заключённых здесь много, и среди них есть доносчики.

Фивершэм опять опустился на землю, почувствовав слабость и, кроме того, повинуясь предостережению Тренча.

— Но они ведь не смогут понять, о чём мы говорим, — возразил он голосом, из которого вдруг исчезло волнение.

— Зато могут видеть, что мы толкуем о чём-то важном. Идрис узнает об этом тотчас же, Халиф — до заката солнца. Кандалы на наших ногах потяжелеют, и появится плеть, если мы даже просто так заговорим друг с другом. Лежи тихо. Ты слаб, да и я измождён. Мы поспим, а попозже, днём, сходим до Нила.

Тренч улёгся рядом с Фивершэмом, а миг спустя уже спал. Черты его лица расслабились, и Фивершэм, присмотревшись, увидел, что отметины последних трёх лет на нём чётко видны. Проснулся он ближе к полудню.

— Тебе еду принесёт кто-нибудь? — спросил он, и Фивершэм ответил:

— Принесёт. Мальчишка должен придти, и заодно сообщить новости.

Они ждали до тех пор, пока не открылись ворота зарибы. Внутрь стали входить друзья и жёны заключённых, и весь ограждённый участок сейчас же превратился в клетку с дикими зверями. Вначале надзиратели забирали свою долю, а до заключённых доходило то, что оставалось. Им выдавали “асиду” — сырые лепёшки из толчёной дурры, главного в городе продукта питания. Пайки были немногим больше достаточных для поддержания жизни, но даже из-за них сильные дрались со слабыми, и четверо вступали в потасовку против троих. Из всех углов выскакивали исхудалые, тонкие, как скелеты, люди, и устремлялись ко входу, хромая и подпрыгивая настолько быстро, насколько позволял им вес цепей. Здесь кто-нибудь, ослабевший от голода, спотыкался и падал ниц и лежал, отчаявшийся и безразличный ко всему, осознавший, что еды для него в этот день уже не будет. Другие хватались за посыльных, принёсших еду, вырывали её из их рук, не замечая кнуты тюремщиков, хлеставшие их по спинам. Участок охраняло тридцать надзирателей, каждый был вооружён плетью из носорожьей шкуры, но то был изо дня в день повторяющийся случай, когда плети ни боялись, ни даже чувствовали. В толпе тех, кто принёс еду, робко прятался мальчишка, пристально оглядывавший зарибу. Прошло, однако, совсем немного времени, и его обнаружили, сбили с ног и вырвали из рук съестное; но мальчишка истошно завопил, и визгами привлёк самого Идриса эс-Сайера, который отогнал троих напавших на него человек.

— К кому ты пришёл? — спросил Идрис, расшвыривая пленников по сторонам.

— К Джозеппи, греку, — ответил мальчик, и Идрис указал в тот угол, где лежал Фивершэм. Мальчик пошёл к нему, вытянув руки, будто объясняя, как это случилось, что он не принёс еды. Подойдя совсем близко и присев на корточки рядом с Фивершэмом, он продолжил объясняться на словах и, пока говорил, отвязал у себя на поясе под джиббехом мешочек из газелевой кожи и сбросил его сбоку от лежащего.