— Нет, одной из причин, почему я в тот вечер ничего не сказал вам о том, что намеревался предпринять, было, я думаю, то, что я не хотел, чтобы вы чего-то ждали, что-то заподозрили… — Затем увещевание прекратилось, и он заговорил заинтересованным тоном: — Знаешь, мне это пришло в голову только тогда, когда я прибыл в Судан — что и Дарренс любил…

Имя прозвучало для Тренча как гром среди ясного неба. Этот человек знает Дарренса?! Он не только не был Тренчу чужим по крови, но и был знаком с Дарренсом, как и сам Тренч. Значит, между ними есть связь, у них есть общий друг. Он знал Дарренса, а возможно, и сражался с ним в одном строю при Токаре, Тамае или Таманиебе — так же, как и Тренч! Таким образом, любопытство Тренча, касающееся истории жизни вновь прибывшего человека, сменилось любопытством, касающимся его личности. Ему захотелось увидеть его, хотя в чёрной тьме смрадного помещения это было невозможно. И тем не менее, он услышал достаточно для того, чтобы удостовериться. И раз незнакомец знает Дарренса, то он, вполне возможно, знает и его, Тренча. Он прислушался: звучание голоса, лепечущего возвышенную бессмыслицу, ничего не значило для него. Он ждал знакомых слов — и дождался их.

— Дарренс стоял у окна, когда я сообщил им о тебе, Этни.

Тренч повторил это имя про себя. Так вот к кому обращался его новоявленный соотечественник, этот друг Дарренса — к женщине по имени Этни; вот с кем, воображая её в своей горячке, он разговаривал! Но Тренч не мог припомнить такого имени, а голос из темноты продолжал:

— Всё то время, пока я размышлял о подаче в отставку после того, как пришла телеграмма, он стоял у окна моей квартиры спиной ко мне, глядя в сторону парка. Я предположил, что он винил меня. Но теперь я думаю — может быть, он начал понимать, что теряет тебя, и решил смириться с этим? Не знаю…

— Он погиб?! — Тренч так громко выпалил восклицание, что Ибрагим обернулся.

— Нет-нет, он живой! Живой…

Это невозможно, убеждал себя Тренч. Он совершенно ясно вспомнил, как Дарренс стоял у окна спиной к сидящим в комнате. Вспомнил, как принесли телеграмму, как её чтение заняло долгое время и распространило на всех, за исключением Дарренса, необъяснимую тревогу ожидания. Ещё он припомнил человека, сообщившего о помолвке и о том, что кто-то подал какие-то документы. Но этот, конечно же, не может быть тем человеком. А как звали женщину? Этни? Женщина из Донегала, да; и этот чудак сказал о том, что отплывал из Дублинской бухты. А ещё упомянул про перо.

— Боже милостивый! — прошептал Тренч, — то имя было Этни? Так, да? Так?

Но он ещё некоторое время не получал никакого ответа, а слышал лишь историю о городе с грязевыми стенами, о солнце, нестерпимо обжигающем бескрайнюю пустыню, и о человеке, весь день пролежавшем там с натянутой на голову льняной рубахой и долго звавшем к себе из-за трёх тысяч миль одно знакомое лицо, пока на закате солнца оно не оказалось рядом; тогда он набрался мужества и прошёл через ворота. А после этого Тренча будто насквозь пронзили три слова.

“Три белых пёрышка” были эти слова. Тренч оперся спиной о стену. Это он придумал тогда то послание.

— Три белых пёрышка, — повторил голос, — надо же — ещё сегодня сидели мы, только ты и я, на берегу Леннона, под вязами, — ты не забыл, Гарри? — и вот появились три белых пёрышка, и кажется, что конец света близок.

У Тренча больше не осталось никаких сомнений. Чудак цитировал чьи-то слова, а слова, несомненно, произнесла та девушка по имени Этни в ночь, когда прибыли эти три пера. “Гарри,” — сказала она, — “ты помнишь, Гарри?” Теперь Тренч стал уверен.

— Фивершэм! — вскричал он, — Фивершэм! — И он принялся трясти чудака, которого держал на своих руках, и снова взывать к нему.