У Тренча больше не осталось никаких сомнений. Чудак цитировал чьи-то слова, а слова, несомненно, произнесла та девушка по имени Этни в ночь, когда прибыли эти три пера. “Гарри,” — сказала она, — “ты помнишь, Гарри?” Теперь Тренч стал уверен.

— Фивершэм! — вскричал он, — Фивершэм! — И он принялся трясти чудака, которого держал на своих руках, и снова взывать к нему. “Под вязами у реки Леннон.” Тренчу померещились тенистые кроны деревьев, зелёных с золотистым налётом из-за пробивающихся сквозь листву солнечных лучей, и это видение захватило его, как мираж пустыни, о котором говорил Фивершэм. Фивершэм сидел под вязами у реки Леннон в тот день, когда были присланы эти перья, а сейчас он — в Каменном Доме в Омдурмане. Как так? Тренч задал себе этот вопрос и не смог на него ответить.

— Виллоуби взял своё перо обратно, — на этом Фивершэм осёкся, потом снова забормотал что-то, но бессвязно. Он, кажется, бежал куда-то промеж барханов, которые постоянно перемещались, будто танцевали вокруг него, и он в конце концов перестал понимать, куда бежать дальше. Он был до крайней степени изнурён, и голос его в бреду стал жалобным и слабым. “Абу Фатма!” — выкрикивал он, и это был крик человека, в чьём горле пересохло и ни руки, ни ноги уже не слушались. — “Абу Фатма! Абу Фатма!” Он, спотыкаясь, падал на бегу, поднимался, бежал и опять спотыкался. Глубокий и мягкий песок вокруг нагромождался пирамидами, выстраивался в длинные склоны и хребты и разравнивался с необыкновенной, злобной быстротой. “Абу Фатма!” — ещё раз крикнул Фивершэм, а затем начал спорить с собой слабым, но упрямым голосом: “Я знаю, что колодцы где-то здесь, совсем рядом, в пределах полумили. Я знаю, что они есть… знаю, что есть…”

Тренч не догадался о том, о чём он говорил. Он ничего не знал о похождениях Фивершэма в Бербере. Ему было неведомо, что колодцы — это Колодцы Обак, и что Фивершэм, утомлённый спешкой и отсутствием воды после долгого дневного перехода, заблудился в зыбучих дюнах. Однако теперь он знал, что Виллоуби взял своё перо обратно, а также предположил о мотиве, забросившем Фивершэма в Каменный Дом. Дальше терзаться сомнениями ему не пришлось, поскольку через некоторое время он услышал собственное имя, сорвавшееся с губ Фивершэма.

Полковника Тренча охватили угрызения совести. Это ему пришёл в голову замысел послания перьев — ему одному, и он не мог переложить ответственность за это на Виллоуби или Каслтона. Содеянное целиком принадлежало ему. Он вспомнил, как в то время посчитал это умным и правильным поступком, высокопарным и справедливым отмщением. Возвышенно беспристрастным оно, несомненно, получилось, однако он тогда не подумал о той женщине. Он не представил себе, что она, возможно, будет присутствовать при появлении перьев. Он и в самом деле почти забыл о случившемся и никогда не размышлял о последствиях, которые теперь проявились и ударили по нему самому.

И раскаяние нарастало, потому что до окончания ночи было ещё далеко. На протяжении долгих часов, во тьме поддерживая Фивершэма, он слушал его речь. Теперь Фивершэм скрывался на Суакинском базаре, и происходило это во время осады.

“Во время осады,” — подумал Тренч. — “Значит, пока мы были там, он ходил в базарной толпе вместе с погонщиками верблюдов, учил их язык и искал подходящего случая. И так три года!”

Потом Фивершэм со своей кифарой, в компании каких-то бродячих музыкантов пробрался вверх по Нилу в Вади Халфу, прячась от всех, кто мог вспомнить его, назвать по имени и разоблачить. Тренч услышал рассказ о человеке, который тайком покинул Вади Халфу, перебрался через Нил и побрёл, притворившись сумасшедшим, на юг, без еды и воды, пока однажды его не схватил махдистский караван и не утащил в Донголу как шпиона.