— Вот здесь мы можем и поговорить.

Ниже их у кромки воды кто-то из узников разгружал дау, кто-то, зайдя по колено, плескался в мутной воде; всё побережье было заполнено людьми, возбуждённо вопящими без всякого повода. Надзиратели не упускали их из виду, но подслушать не могли.

— Итак, здесь можно поговорить. Зачем ты пришёл?

— Я был схвачен в пустыне, на дороге Арбаин, — медленно выговорил Фивершэм.

— И выдавал себя за чокнутого музыканта с кифарой, шедшего из Вади Халфы, заплутавшего и сбившегося с пути. Знаю. Но ты ведь сам хотел, чтобы тебя пленили. И добрался до Омдурмана, чтобы присоединиться здесь ко мне. Я знаю!

— Но откуда?

— Ты сам мне рассказал. Ты мне многое рассказал в течение последних трёх дней (при этом Фивершэм вдруг встревоженно огляделся), очень многое, — продолжал Тренч. — Ты явился присоединиться ко мне, потому что пять лет назад я прислал тебе белое перо.

— И это всё, что я рассказал тебе? — спросил Фивершэм с волнением.

— Нет, — ответил Тренч и помедлил на этом слове. Он сел и стал смотреть вперёд, в сторону Нила, обхватив голову руками, так чтобы не видеть Фивершэма, лежавшего рядом; и тот не мог видеть его. — Нет, это было не всё. Ты говорил о девушке, о той же самой девушке, о которой говорил очень давно в Лондоне, когда Виллоуби, Дарренс и я ужинали у тебя. Я теперь знаю её — знаю её имя. Она была с тобой, когда появились перья. Этот случай я не предусмотрел. Она вручила тебе четвёртое перо вдобавок к нашим трём. Мне очень жаль. Прости. Это я виноват.

Последовало несколько затянувшееся молчание, затем Фивершэм медленно произнёс:

— Что касается меня, то я не жалею. Я имею в виду, не жалею о том, что она присутствовала, когда появились перья. И в целом, пожалуй, весьма рад. Она дала мне четвёртое перо, это верно, но я рад и этому тоже. Ибо без её присутствия, без того четвёртого пера, выдернутого из её веера, я, может быть, оказался бы сломленным там и тогда. Кто знает? Я сомневаюсь, что смог бы выдержать три долгих года в Суакине. Я часто видел тебя, Дарренса, Виллоуби и многих других, с которыми дружил когда-то, и все вы выполняли ту работу, к которой и я был приучен. Ты и представить себе не можешь, что распорядок службы в полку, к которому ты давно привык и который не раз проклинал всердцах, когда вынужден был подчиняться, может превратиться во что-то весьма желанное. Я так легко мог бы сбежать, так легко мог проникнуть на корабль и уйти обратно в Суэц. Но тот случай, которого я ждал, всё не представлялся — в течение трёх лет.

— Ты видел нас? — сказал Тренч. — И не подавал никаких знаков?

— А как бы вы это восприняли, если бы подавал? (Тренч промолчал.) Нет, я вас видел, но был осторожен и скрывался, чтобы вы не видели меня. И вряд ли я смог бы вынести это без воспоминания о той ночи в Рамильтоне, без осязания четвёртого пера, хранившего то воспоминание в моих мыслях подлинным и свежим. Я никогда не дошёл бы от Обака до Бербера и, конечно же, никогда не оказался бы рядом с тобой в Омдурмане.

Тренч резко повернулся к собеседнику.

— Она осталась бы довольна, услышав эту речь от тебя, — сказал он. — У меня нет сомнений, что она жалеет о четвёртом пере, так же, как я жалею о трёх других.

— У вас — ни у неё, ни у тебя — нет причин о чём-то жалеть. Я не виню вас. — Фивершэм, замолчав, устремил взгляд в сторону реки.

Воздух пронзали крики, побережье пестрило толпой арабов и негров, одетых в длинные халаты голубого, жёлтого и тёмно-коричневого цветов — там кипела работа по разгрузке дау; а по ту сторону реки, за её рукавом, стояли пальмы Хартума, выделяясь на фоне безоблачного неба, и солнце за ними медленно опускалось к западу.