План Тренча удался. В ту ночь Фивершэм уже спал на свежем воздухе, а ещё через пару ночей и Тренч улёгся подле него. На ясном небе над головой ярко сияли звёзды.

— Ещё три дня, — произнёс Фивершэм и услышал, как приятель глубоко вздыхает. Какое-то время они лежали бок о бок молча, дыша прохладой ночи, затем Тренч спросил:

— Ты не спишь?

— Нет.

— Знаешь, — и он, несколько нерешительно начав, затем разоткровенничался о том, о чём сдержался в тот день, когда они сидели на берегу Нила, — у каждого человека, я полагаю, есть слабое и чувствительное место. Вот и у меня оно есть. Я не женат, и имею в виду не того рода чувство. Ты, наверное, будешь смеяться. Не то, чтобы я просто питал отвращение к этому грязному, противному городу, в котором не бывает тени, и к тюрьме с её ужасами; не то, чтобы я просто ненавидел пустоту пустыни, и не то, чтобы мне надоели пальмы Хартума, эти цепи и кнут надзирателей. Это нечто большее. Я хочу умереть дома, и очень часто панически боюсь, что мне предстоит встретить смерть здесь. Хочу умереть дома — не просто в родной стране, а в родной деревне, и быть похороненным под знакомыми деревьями, в том месте, откуда видны знакомые мне церковь и дома, и ручей, где в детстве ловил форель. Ты, конечно же, будешь смеяться.

Но Фивершэм не смеялся. В этих словах ему послышался отзвук чего-то поразительно знакомого, и он понял, чего именно. Их никогда ему не говорили, но могли бы сказать — Этни Юстас могла бы.

— Нет, мне не смешно, — ответил он, — я понимаю.

Он произнёс это с той теплотой в голосе, которая очень удивила Тренча. Так между ними возникла настоящая дружба, и брала она своё начало именно в ту ночь.

То было подходящее для задушевных бесед время, и они, пока были рядом, тихим голосом, по очереди рассказывали о сокровенном. Из Каменного Дома доносились приглушённые крики и вопли, которые давали обоим ощущение, что они ещё хорошо живут. Они были способны дышать и видеть, их не угнетала низкая крыша. Их окружала прохлада ночного воздуха, который под утро станет очень холодным, разбудит их, дрожащих в своих лохмотьях, и заставит съёжиться; но сейчас они, удобно устроившись в своём уголке, лёжа на спине, подложив руки под голову и сцепив их в замок, наблюдали за тем, как под синим куполом неба сгорают огромные звёзды-планеты.

— Будет странно вновь увидеть их тусклыми и маленькими, — сказал Тренч.

— Зато и много хорошего будет, — смеясь, ответил Фивершэм, и они принялись строить планы о том, что будут делать, когда переедут через пустыню, Средиземноморье и Континент Европу и попадут в родные места, в страну тусклых звёздочек. Очарованные, увлечённые картинами, которые с помощью волшебства воображения оказались способны нарисовать в их умах самые простые и заурядные фразы и предложения, они не замечали, как пролетали часы. Они уже не были пленниками варварского города, одиноко лежащего мрачным пятном посреди широких песчаных просторов, а занимались издавна любимыми делами в родных краях. Они стояли у лесополосы с ружьями в руках, и до их ушей доносился резкий крик “Целься!” Тренч вновь услышал только его удочке присущую трещотку, когда наматывал леску на катушку, стоя на берегу своего форельного ручья. Они говорили о лондонских театрах и о последних спектаклях, которые посмотрели там, о книгах, которые в последний раз читали шесть лет назад.

— Смотри, куда Большая Медведица ушла, — вдруг сказал Тренч. — Уже поздно.

Хвост созвездия опустился и увяз за колючим забором тюремного двора, и каждый из друзей повернулся на бок.

— Ещё три дня, — произнёс Тренч.

— Всего три дня, — повторил Фивершэм.

И через минуту оба оказались и не в Англии, и не в Судане, блуждая по странам сладких снов, а звёзды над их головами незаметно домаршировали до утра.