Воздух пронзали крики, побережье пестрило толпой арабов и негров, одетых в длинные халаты голубого, жёлтого и тёмно-коричневого цветов — там кипела работа по разгрузке дау; а по ту сторону реки, за её рукавом, стояли пальмы Хартума, выделяясь на фоне безоблачного неба, и солнце за ними медленно опускалось к западу. Через несколько часов начнутся ужасы Каменного Дома, однако оба думали о вязах у реки Леннон, о вестибюле, дверь которого распахнулась навстречу ночной прохладе, донося сюда негромкие звуки вальса, о девушке и парне, стоящих лицом к лицу, и об упавших на пол между ними трёх белых пёрышках; один из них вспоминал, а другой рисовал себе эту картину, и для обоих сцена была в равной степени живой.

Наконец Фивершэм улыбнулся:

— Возможно, она уже встретилась с Виллоуби; может быть, взяла его перо!

Тренч протянул товарищу руку:

— Я заберу своё сейчас.

Фивершэм помотал головой: — Ещё рано, — и лицо Тренча вдруг просветлело. В течение трёх дней и ночей неустанного бдения в груди его билась надежда, которую он всеми силами старался подавить из-за одного лишь страха, что она окажется ложной; и вот она вырвалась наружу.

— Ещё рано?! Выходит, у тебя есть план нашего побега!

На лицо Фивершэма вернулась тревога.

— Но я ничего не сказал об этом! — взмолился он, — скажи, ведь я, пока бредил здесь, в тюрьме, ничего не говорил об этом, ни словом не обмолвился! Я рассказал тебе о четырёх перьях, об Этни, но о плане побега не сказал ничего! — Пока он произносил эти слова, рука его, схватившая Тренча за плечо, да и сам голос дрожали от смятения.

— Ни полслова, так что я сам сомневался и не смел и думать об этом. — И тогда тревога Фивершэма сошла на нет.

— Видишь ли, если бы я выдал это в Каменном Доме, — сказал он, — то мог выдать это и в Донголе, потому что в Донголе, как и здесь, в Омдурмане, я бредил. Однако, как ты говоришь, этого не произошло — во всяком случае, здесь не произошло. Так что, возможно, этого не случилось и там. А я боялся — о-о, как я боялся! Там, в Донголе, была женщина, которая немного говорила по-английски — совсем мало, но достаточно. В те времена, когда Гордон правил Хартумом, она состояла там в “Каунисе”. Её подсылали допрашивать меня. То было несчастное для меня время — там, в Донголе.

Тренч тихим голосом перебил его:

— Знаю. Ты рассказывал о вещах, повергавших меня в дрожь, — и он, ухватив Фивершэма за руку, задрал свободно болтающийся рукав. Испещрённые шрамами запястья Фивершэма подтвердили легенду.

— Я и там чувствовал помутнение рассудка, — продолжал он, — но твёрдо решил, что не должен проговориться ни намёком о твоём побеге, ну и изо всех сил старался думать о чём-то другом, когда становился вне себя. — Он усмехнулся: — Вот почему ты слышал, как я говорил об Этни, — объяснил он.

Тренч сидел, обхватив колени и глядя прямо перед собой. Он не обратил никакого внимания на последние слова Фивершэма, а думал теперь лишь о том, что его надежды, может быть, сбудутся.

— Значит, это правда, — вопросительным тоном, тихо сказал он, — что когда-нибудь наступит утро, когда нам не нужно будет выволакивать друг друга из Каменного Дома. Когда-нибудь настанет ночь, когда мы будем спать в постелях, в настоящих постелях! Когда-нибудь… — он помолчал с робким видом человека, приготовившегося исповедоваться, — когда-нибудь придёт… нечто большее, — запнувшись, закончил он и встал на ноги. — Мы уже давно сидим здесь. Давай пройдём немного вперёд.

Они ярдов на сто приблизились к реке и снова уселись.