И через минуту оба оказались и не в Англии, и не в Судане, блуждая по странам сладких снов, а звёзды над их головами незаметно домаршировали до утра.

29. Полковник Тренч выдаёт себя за знатока химии

“Ещё три дня” — оба уснули с этими словами на устах. Однако на следующее утро Тренч, проснувшись, пожаловался на озноб; и лихорадка скоро охватила его, так что, прежде чем наступила вторая половина дня, его рассудок помутился, и Фивершэм вынужден был теперь оказывать ему все те услуги, которые Тренч ещё недавно оказывал ему самому. Тысяча ночей в Каменном Доме сделала своё дело. Но те ночи сразили его наповал в тот самый момент, когда двери тюрьмы стали приоткрываться, не из-за случайного стечения обстоятельств. Беспредельная радость, столь внезапно обрушившаяся на него, оказалась выше его истощённых сил. Реальная возможность побега стала завершающим испытанием, которое он не смог выдержать.

— Через несколько дней он поправится, — сказал Фивершэм, — ничего страшного.

— Это Умм Саббах, — отвечал Ибрагим, покачивая головой. Так назывался сыпной тиф. Десятки пленников заражались в тюрьме этой страшной болезнью, валившей с ног и уносившей в небытие на седьмой день.

Фивершэм отказывался верить.

— Ничего страшного, — повторял он вслух с некой страстной настойчивостью, но про себя беспрестанно твердил другое: “Только бы люди с верблюдами дождались!” Каждый день по пути к Нилу он видел Абу Фатму в голубом одеянии на своём посту; каждый день тот подавал условный знак, и каждый день Фивершэм не отвечал ему. Тем временем он с помощью Ибрагима выхаживал Тренча. Мальчишку, ежедневно приносившего в тюрьму еду, посылали купить бобов тамаринда, фиников и кореньев, из чего Ибрагим заваривал жаропонижающие снадобья и слабительные лекарства. Вместе они переносили Тренча из тени в тень вслед за солнцем, перемещавшимся над тюремным двором. Дальнейшее содействие оказывалось также голодной семье Идриса, поэтому с Тренча сняли сорокафунтовые цепи, в которые он был закован. Ему давали кабачки, вымоченные в солёной воде, набивали рот маслом, а тело помазывали и туго заворачивали в верблюжьи полотна. Но лихорадка продолжалась, и на седьмой день Ибрагим сказал:

— Это последний. Сегодня ночью он умрёт.

— Нет, — отвечал Фивершэм, — такого не может быть. Он ведь сказал: “В родном округе, и под знакомыми деревьями.” Но не здесь, нет!

И опять он говорил со страстной настойчивостью. Он уже не думал о человеке в голубых одеждах по ту сторону тюремных стен, и не подсчитывал шансы на побег. Его не преследовал больше страх того, что третье перо никогда не будет принесено Этни, что у неё никогда не появится возможности проявить добрую волю и взять обратно четвёртое. И даже великая надежда на “потом” была на время изгнана из мыслей. Он думал только о Тренче и о нескольких невнятных словах, произнесённых им в углу зарибы в первую ночь, когда они лежали бок о бок под открытым небом.

— Нет, — повторил он, — ему нельзя умирать здесь. И в течение всех тех суток он наблюдал, находясь рядом с Тренчем, за долгой и тяжкой битвой между жизнью и смертью. В какой-то миг ему показалось, что три года, проведённые в Каменном Доме, непременно одержат победу, затем — что сильный организм Тренча, его крепкое телосложение возьмут верх над теми тремя годами.

Во всяком случае, в ту ночь так и случилось, и борьба была продолжена. Опасность седьмого дня миновала, и даже Ибрагим стал обретать надежду. На тринадцатый день Тренч спал, ничего не бормоча бессвязно во время сна, и проснулся с ясной головой. Он обнаружил, что лежит один, и так закутан в верблюжьи полотна, что не может пошевелиться; но дневная жара спала, и на песок зарибы легла чёрная тень Каменного Дома.