— Что это означает — смерть? — спросил Фивершэм.

Тренч пожал плечами и рассмеялся угрюмо.

— Вполне вероятно, Небби Хиддр предложил нечто подобное, — сказал он.

Их провели на большую площадь перед мечетью, а оттуда — в дом Халифа; там присутствовал, сидя на пороге, такой же, как они, белый человек. Внутри на ангаребе восседал Халиф. Тот седобородый грек встал возле него, и Халиф возвестил о том, что их обоих нанимают на производство пороха, с помощью которого в скором времени следует сокрушить турецкие полчища.

Фивершэм собрался было отречься от малейших познаний этого ремесла, но, прежде чем успел открыть рот, услышал, как Тренч бегло докладывает по-арабски, что нет ничего, имеющего отношение к пороху, о чём бы он не знал; и после его слов им обоим было сказано, что их переводят на пороховой завод под надзор грека.

Оба пленника будут питать уважение к тому греку до конца своих дней. Нашёлся же на белом свете настоящий самаритянин! Это он из сущей жалости предложил Халифу занять их работой, зная о том, что эти двое всегда держатся вместе в Каменном Доме, и та же жалость подсказала ему, что нужно скрыть нехватку знаний.

— Я ровным счётом ничего не смыслю в приготовлении чёрного пороха, разве что знаю, что при этом используются какие-то кристаллы, — сказал Тренч. — Но мы будем ежедневно уходить из тюрьмы, а это уже кое-что, хотя и будем возвращаться к ночи. Кто знает, когда может появиться возможность бежать?

Пороховой завод находился в северной части города, на берегу Нила, по ту сторону высокой грязевой стены, за рынком рабов. Каждое утро двоих пленников выпускали за ворота тюрьмы, и они с громким топотом шли вдоль речного берега за городской стеной и, минуя кладовые личной охраны Халифа, попадали на пороховой завод. Каждый вечер они той же дорогой возвращались обратно в Каменный Дом. Никакой охраны с ними не посылали, поскольку побег казался невозможным, и во время каждого такого похода они с тревогой и волнением высматривали человека в голубом халате. Так прошли месяцы, наступил май и принёс с собой лето.

— Что-то случилось с Абу Фатмой, — сказал Фивершэм. — Возможно, он был схвачен в Бербере. Так или иначе, ему что-то помешало.

— Он не придёт, — сказал Тренч.

Фивершэм больше не мог притворяться, что надеется, что тот придёт. Он не знал о ранении мечом, полученном Абу Фатмой, когда тот бежал по Берберу, вернувшись туда из Омдурмана. В том городе он был опознан одним из тюремных надзирателей, и легко отделался всего одним проколом в бедро. Он медленно поправлялся от ранения в больнице Асуана на протяжении большей части того года. Но хотя Фивершэм ничего не слышал об Абу Фатме, ближе к концу мая он получил известие, что его побег якобы подготавливают другие люди. Однажды, когда Тренч и он проходили в вечернем сумраке между кладовыми и городской стеной, какой-то человек из полумрака одного из узких проходов, разделявших склады, прошептал им остановиться. Тренч, преклонив колени, присел на землю и стал осматривать ступню — не порезался ли о камень; и пока он наклонялся, мимо них прошёл человек и обронил у их ног полоску бумаги. То был Суакинский купец, имевший палатку на рынке злаков в Омдурмане. Тренч поднял бумагу, спрятал её в руке и захромал дальше, а Фивершэм шёл рядом. Адреса или имени на внешней стороне не было, и как только они оставили дома позади, остались лишь стена справа и Нил слева, Тренч сел опять. У кромки воды было многолюдно, и между ними и толпой то и дело сновали люди. Тренч, поместив ступню на колено, изучал подошву и одновременно разворачивал сжатую в ладони бумажку; затем он прочёл вслух содержание, еле-еле прочёл, так дрожал его голос, а Фивершэм едва смог расслышать, так стучала кровь в его висках:

– “Когда к вам подойдёт человек и подаст коробок спичек, доверьтесь ему.