— Мой большой друг, — сказал Фивершэм. — Значит, он в Египте! Там сказано, где?

— Нет. Но раз записку подбросил Мохамед Али, торговец зерном, то мы можем быть уверены, что он в Суакине. Человек с коробком спичек! Подумать только, мы можем встретить его уже сегодня!

Произошло это, однако, месяцем спустя, когда на речном берегу один араб, подтолкнув их сзади, произнёс: “Я человек со спичками. Завтра у этой кладовой в этот же час.” И, проходя вперёд, он уронил на землю коробок цветных спичек. Фивершэм тотчас наклонился.

— Не трогай, — сказал Тренч и, не останавливаясь, вдавил коробок ногой в землю.

— Сатч! — воскликнул Фивершэм. — Так вот кто пришёл к нам на помощь! Откуда же он узнал, что я здесь?

Тренча на ходу прямо-таки трясло от возбуждения. Он ничего не говорил о той великой надежде, которая вновь неожиданно возникла перед ними, потому что не смел; даже попытался убедить самого себя, что вообще никакой записки не было. Он боялся позволить себе долго думать на эту тему. В ту ночь оба спали урывками, и когда просыпались, каждый раз смутно осознавали, что произошло нечто восхитительное и удивительное. Фивершэм лежал на спине и, пристально глядя вверх, на звёзды, воображал, что спал в саду в Брод Плэйс, на Саррейских холмах, и стоит лишь приподнять голову, и он увидит тёмные очертания сосен справа и слева от себя, а если обернётся — то рассмотрит на фоне неба крышу родного дома. Он уснул почти на рассвете, а через час был разбужен сильной встряской. Он увидел склонившегося над собой Тренча, на лице которого застыл испуг.

— Что если сегодня нас запрут в тюрьме? — дрожащим голосом прошептал он, схватившись за Фивершэма, — мне это только что пришло в голову! Только представь себе!

— Зачем им это нужно? — ответил Фивершэм, однако и его охватил этот страх. Так они и сидели, опасаясь, как бы Идрис не получил подобный новый приказ и не принялся его исполнять. Но вот появился Идрис, пересёк двор и отпер двери тюрьмы, даже не взглянув на них. С дракой и воплями, оттаскивая назад, вышвыривая вперёд и сжимая друг друга в дверном проёме, заключённые ринулись на воздух; один выбежал и, с пеной у рта, стал биться головой о стену.

— Он сошёл с ума! — сказал Тренч, пока тюремщики справлялись с ним; а поскольку Тренч в то утро потерял самообладание, то заговорил быстро и непоследовательно:

— Вот чего я боялся, Фивершэм — того, что сойду с ума! С тем, что умрёшь, даже здесь, ещё можно кое-как смириться, без чрезмерного сожаления; но сойти с ума! — Он содрогнулся. — Если человек со спичками предаст нас, то я буду близок к этому, весьма близок, Фивершэм! Сначала он, а на следующий день этот несущий бред и изрыгающий пену идиот — это уж слишком. Боже, как всё это ужасно! — Он уронил голову на руки и не осмеливался поднимать глаза до тех пор, пока к ним не подошёл Идрис и не приказал идти на работу. В тот день они оба не осознавали, что за работу делали на заводе, понимали только, что часы тянулись чрезвычайно медленно; но вечер, наконец, всё же наступил.

— Между кладовыми, — напомнил Тренч. Приблизившись к первому проходу, они нырнули в него и, повернув за угол, увидели человека, приносившего спички.

— Я Абдул Кадер, — сразу начал он, — я пришёл, чтобы помочь вам бежать. Но в настоящее время побег невозможен, — тут Тренч покачнулся, услыхав последнее слово.

— Невозможен? — переспросил Фивершэм.

— Нет. Я привёл в Омдурман трёх верблюдов, из них двое умерли. Эффенди в Суакине дал мне денег, но недостаточно. Мне не удалось организовать смену животных, но если вы дадите мне письмо для эффенди, в котором будет говориться, чтобы он дал мне двести фунтов, то тогда у меня всё будет готово, и я приду опять через три месяца.