— Вот и наша последняя надежда умерла, — сказал он; Фивершэм не согласился открыто, но его сердце, вопреки ему самому, стало признавать это. Они клали кирпичи один над другим и закрепляли их раствором. Каждый день стена подрастала на фут. Своими собственными руками они запирали себя внутри. Стена встала в двенадцать футов, когда её закончили — двенадцать футов высотой, гладкая и прочная. На её поверхности не было ни единого выступа, о который можно было бы опереться ногой; и нельзя было ночью пробить в ней пролом; об этом в отчаянии размышляли Тренч и Фивершэм, глядя на неё. Пальмы Хартума и те были теперь скрыты от их глаз. Мир ограничился квадратом светло-голубого днём да квадратом тёмно-синего ночью, пусть и украшенным мерцающими точками, словно драгоценными — серебряными и золотыми — камнями. Тренч закрыл лицо руками.

— Не смею смотреть, — произнёс он надломленным голосом, — мы построили собственный гроб, Фивершэм, вот в чём заключается правда. — И тут он рывком распростёр руки к небу и громко вскричал: — Неужели они никогда не доберутся сюда вверх по Нилу, наши канонерские лодки и солдаты? Неужели они там, в Англии, забыли о нас? Боже милосердный! Неужели они забыли о нас?

— Тише! — отвечал Фивершэм. — Мы найдём способ бежать, не бойся. Мы должны подождать шесть месяцев. Ведь мы — каждый из нас — ждали годы; что такое для нас шесть месяцев?

Но сам он, хоть и говорил с отвагой ради своего товарища, всё же пал духом.

Подробности их жизни в течение тех шести месяцев описывать не стоит. В том огороженном заразнике лишь тысячам паразитов было уютно жить. Из внешнего мира не просачивалось никаких новостей, так что они подпитывались лишь собственными мыслями, и какая-нибудь ящерица на стене уже становилась поводом для волнения. Ночью их жалили скорпионы, днём временами секли надсмотрщики. Они жили во власти прихотей Идрис-эс-Сайера и того чудного духа Небби Хиддра, вечно доносившего на них Халифу как раз в тот момент, когда Идрису больше всего нужны были деньги для голодавшей семьи. Халиф подсылал к ним набожных людей, чтобы обратить в единственно правильную веру; и в самом деле, те долгие богословские дебаты взаперти были событиями, которых оба ждали с нетерпением и горячим желанием. То их освобождали от тяжёлых кандалов и позволяли им спать на открытом воздухе, то вдруг без всякой причины лишали этих привилегий, и они опять боролись за собственную жизнь внутри Каменного Дома.

Полгода подошли к концу. Начался седьмой месяц, затем и половина его прошла, но мальчишка, приносивший Фивершэму еду, всё никак не ободрял их сердца словом о том, что Абу Фатма вернулся.

— Он уже никогда не придёт, — в отчаянии сказал Тренч.

— Обязательно придёт, если жив, — сказал Фивершэм. — Только вот — жив ли?

Миновал седьмой месяц, и однажды, в начале восьмого, утром, в тюрьму вошли двое из личной охраны Халифа, о чём-то переговорили с Идрисом, и тот направился к двоим товарищам.

— Поистине Бог милостив к вам, о люди из дурного мира! — сказал он. — Ну и счастливы же вы будете, когда увидите лицо Халифа!

Тренч и Фивершэм поднялись с земли, пребывая в не очень хорошем настроении. “Что ему от нас надо? Что это — конец?” Эти вопросы отчётливо возникли в обоих умах.