— Невозможен? — переспросил Фивершэм.

— Нет. Я привёл в Омдурман трёх верблюдов, из них двое умерли. Эффенди в Суакине дал мне денег, но недостаточно. Мне не удалось организовать смену животных, но если вы дадите мне письмо для эффенди, в котором будет говориться, чтобы он дал мне двести фунтов, то тогда у меня всё будет готово, и я приду опять через три месяца.

Тренч повернулся спиной, так чтобы друг не мог видеть его лица. Всякое воодушевление окончательно покинуло его при этом последнем ударе судьбы, и страшная истина прояснилась для него. Абдул Кадер не собирался рисковать жизнью, а предпочитал быть челноком, снующим взад-вперёд между Омдурманом и Суакином до тех пор, пока Фивершэм изволил бы писать письма, а Сатч — платить деньги. И этот челнок никогда не стал бы впутываться.

— Мне нечем писать, — сказал Фивершэм, и Абдул Кадер вынул принадлежности.

— Поторопись, — сказал он. — Пиши быстро, чтобы нас не обнаружили.

Фивершэм писал, как ему и предложил Абдул, хотя и ему, и Тренчу была очевидна тщетность этой писанины.

— Вот письмо, — сказал он, вручил его Абдулу и, взяв Тренча за руку, без дальнейших слов пошёл прочь.

Выйдя из прохода, они вновь оказались у высокой грязевой стены. Был закат. Слева от них река, мерцая, отражала то и дело менявшиеся цвета: кое-где вода была оливковой, затем отблески становились оранжево-розовыми, переходя в бриллиантовую зелень; над головами мало-помалу появлялись звёзды, а на востоке было уже темно; и сзади, из города дикарей, начинал доноситься однообразный бой барабанов. Оба товарища плелись, повесив носы и уткнув глаза в землю. Они подошли к краю надежды, и вялость и безразличие отчаяния возобладали ими. Фивершэм думал теперь вовсе не о соснах на Саррейских холмах, а у Тренча не осталось страха, что в его голове что-то щёлкнет и он лишится разума. Они шли так медленно, словно их путы стали в десять раз тяжелее, и молча. Они были настолько подавлены, что не заметили, как с ними поравнялся какой-то араб и пошёл рядом. Через несколько мгновений араб проговорил:

— В пустыне, десять миль к западу, верблюды ждут наготове.

Но он произнёс это таким тихим голосом, а те, с кем он разговаривал, были настолько снедаемы несчастьем, что слова остались неуслышанными. Он повторил их, и Фивершэм поднял глаза. Очень медленно их значение проникло в его рассудок, и он очень медленно узнал человека, произнесшего их.

— Абу Фатма?! — сказал он.

— Тише! — отвечал Абу Фатма. — Верблюды готовы.

— Сейчас?

— Сейчас.

Тренч прислонился к стене с закрытыми глазами; у него было лицо больного человека. Казалось, он вот-вот упадёт в обморок, и Фивершэм взял его за руку.

— Это правда? — едва слышно спросил Тренч, и прежде чем Фивершэм смог ответить ему, Абу Фатма продолжил:

— Идите вперёд очень медленно. Прежде чем дойдёте до конца стены, стемнеет. Натяните ваши рубища на головы, а цепи обмотайте этими лохмотьями, чтобы они не звенели. Затем поворачивайтесь и идите назад; дойдёте до кладовых, за ними, поближе к воде, буду я и человек, который снимет с вас цепи. Только держите лица тщательно закрытыми и не останавливайтесь. Он примет вас за рабов.

После этого, пока они стояли вплотную, он, держа руки за спиной, подбросил им немного ветоши, затем развернулся и поспешил назад. Фивершэм и Тренч очень медленно пошли вперёд, в направлении тюрьмы, а ползший по реке сумрак, взобравшись на длинный песчаный склон, окутал и их. Присев, они быстро обмотали и завязали отрепье вокруг цепей. На западе все краски заката уже поблёкли, и над пленниками стала быстро сгущаться темнота. Они развернулись и зашагали назад, вдоль дороги, по которой пришли.