— Только бы не упасть! — выкрикнул он, и после этих слов был сотворён настоящий ад, так как дверь открылась, и в проёме появился Идрис-эс-Сайер.

— А ну, потеснись! — прокричал он, — А ну, потеснись! — И бросил промеж пленников горящий факел, чтобы отодвинуть их от двери. Зажжённый пучок сухой травы, ярким пламенем засветившись в темноте, упал на тела заключённых. Люди были настолько скучены, что не могли увернуться от факелов, а некоторые не имели даже возможности поднять руки и сбросить их с плеч и голов.

— А ну, потеснись! — кричал Идрис, и его команду усилили кнуты сподручных тюремщиков. Плети огрели тех, кого достали, и возле двери образовалось маленькое пространство. На это место втолкнули человека, и дверь закрылась вновь.

Тренч стоял рядом с дверью, и в тусклом сумеречном свете, просачивавшемся от порога, смог разглядеть прибывшего, а точнее — его худую, закованную в тяжёлое железо и согбенную страданиями фигуру.

— Он упадёт, — сказал Тренч. — Ночью он упадёт. Боже, только бы мне не упасть! — и вдруг толпа навалилась на него, и раздались более громкие и пронзительные, чем прежде, проклятия.

Причиной тому был вновь поступивший пленник. Он припал к двери лицом к доскам, ведь сквозь щели между ними мог проходить настоящий воздух. Но те, кто были сзади, отдёрнули его, лишая преимущества, оттолкнули назад, сдавили со всех сторон и заняли его место. Его, словно клин молотком, загоняли то между одними, то между другими пленниками, пока он, стиснутый, не оказался наконец перед полковником Тренчем.

Обыкновенные, данные человеку природой добрые чувства никак не уживались с ночными кошмарами той тюрьмы. В дневное время, находясь снаружи, пленников часто сплачивали общие страдания, и правоверный нередко помогал неверному. Однако безжалостная и беспрестанная борьба за жизнь в течение долгих часов темноты превратилась в Каменном Доме чуть ли не в священный обычай. Полковник Тренч был подобен другим. Потребность дожить до утра, пусть даже для того, чтобы испить последнюю каплю воды и ещё хоть раз вдохнуть полной грудью чистый и свежий воздух, стала наипервейшей среди мыслей, если не единственной.

— Наза-ад! — заорал он. — Наза-ад, не то убью-у!

И тут Тренч, пока боролся, чтобы выпростать руку и занести её над головой, чтобы получше ударить, услышал, как человек, которого вытолкнули и прижали к нему, лопочет что-то бессвязно, но по-английски.

— Не падай! — крикнул Тренч, хватая пленного соотечественника за руку. — Ибрагим, помоги! Боже, только бы он не упал!

Толпа вновь качнулась, и вновь раздались, закладывая уши и насквозь пронзая мозги, крики и проклятия, а Тренч в тот момент поддерживал товарища и, наклонив голову, ловил родную речь, неслышанную так много месяцев подряд. Язык отечества облагородил его так же, как дружба с женщиной перевоспитывает мужчину.

Он не мог расслышать, что тот говорил, так как вокруг шумели чересчур громко. Но он уловил, если можно так выразиться, тени слов, которые когда-то были ему знакомы — их или ему говорили, или он сам их говорил, но это точно. В Каменном Доме они звучали самым удивительным образом. А ещё в них было волшебство. Перед его глазами возникло спокойное, чёрно-белое видение луговых трав, холодного неба и прозрачной реки. На мгновение он перестал чувствовать сухость в горле, тюремную вонь и гнёт тьмы. Но тот, кого он поддерживал, вдруг обмяк и заскользил вниз, и тогда он снова крикнул Ибрагиму:

— Ему нельзя падать!

Ибрагим помогал изо всех сил.