— Этни написала тебе в Вади Халфу из жалости, — продолжала она, — вот и всё. Она написала из жалости, а написав, испугалась того, что сделала; а испугавшись, не набралась храбрости сообщить тебе о том, что она боялась. Ты не стал бы винить её, если бы она откровенно призналась, и остался бы её другом. Но она не отважилась.

Дарренс знал, что существовало другое объяснение для нерешительности и робости, проявляемых Этни. Больше того, он знал, что истинно как раз то, другое, объяснение. Но завтра его самого уже не будет в устье Салкомбы, а Этни будет на пути к Ирландскому Каналу и Донегалу, так что не стоило тратить время, оспаривая клевету миссис Адэр. К тому же он уже подходил к арке, отделявшей сад “Пула” от полей. Выйдя за неё, он освободится от миссис Адэр. И он удовольствовался тем, что тихо сказал:

— Вы несправедливы к Этни.

И при этом простом изречении безумие покинуло миссис Адэр. Она поняла, что всё, о чём она говорила, оказалось напрасно, что она бесполезно хвасталась собственной храбростью и тщетно клеветала на Этни. Своими словами, правдивыми или нет, она не смогла ничего добиться. Дарренс был всё время в комнате с Этни и вообще не выходил к миссис Адэр на террасу. Осознав своё принижение, она ударилась в извинения:

— Я, наверное, плохая женщина. Но, в конце концов, я прожила не самую счастливую жизнь, и может быть, и мне есть что сказать…

Это прозвучало жалко и неубедительно даже для её ушей. В это время они подошли к арке, и Дарренс повернулся к ней. Она увидела, что его лицо утратило некоторую долю суровости. Сейчас он спокойно стоял, приготовившись выслушать то, что она пожелает ещё сказать. Он припомнил, как в те давние времена, когда он был способен видеть, она всегда связывалась в его представлении с достоинством осанки и сдержанностью речи. Ему казалось невероятным, что сейчас с ним разговаривала та же женщина. Контраст был настолько сильным, что заставил его поверить, что ей, должно быть, действительно было что сказать.

— Ну, ну, говорите же, — мягко сказал он.

— Я вышла замуж почти сразу после школы, будучи наипростейшей из девушек. Я сама ничего не знала и вышла замуж за человека, о котором ничего не знала. Всё устроила моя мать, которая, несомненно, считала свои действия самыми лучшими и единственно правильными, ведь она запасла для меня в некотором роде положение в обществе, обеспечила удобства и оградила от риска остаться бедной. Я воспринимала всё, что она говорила мне, безрассудно и невежественно. Я и в самом деле едва ли могла отказаться, потому что мать была женщиной властной, и я была приучена к послушанию. Я поступила так, как она мне велела, и покорно вышла замуж за человека, которого выбрала она. Этот случай, несомненно, достаточно общий, однако от того, что он часто встречается, не становится легче его терпеть.

— Но, миссис Адэр! — воскликнул Дарренс. — Я, в конце концов, знал его. Он был, конечно же, старше Вас, но он был добрым. К тому же, я думаю, он любил Вас.

— Да, он был — сама доброта, любил меня и заботился обо мне. И то, и другое — правда. Понимание того, что он действительно любил меня, было одним из связующих звеньев, если ты понимаешь. Вначале я, пожалуй, была довольна. У меня был один дом в городе, другой — здесь. Но это было скучно! — она развела руками, — о-о, как это было скучно! Тебе известны закоулочки фабричного города, на которых домишки стоят рядами, бок о бок, и ни один не выделяется ничем на фоне общего уродства и убожества, окна, двери и пороги — всё одно и то же? Представь себе: над головой дым столбом, и каждая травинка, каждый зелёный листочек, даже те растения, что на подоконниках, почернели от грязи и копоти. На такой улице любой помешанный на религии мошенник, который пообещает хоть немного украсить серую жизнь обывателей, сможет найти столько приверженцев, сколько захочет.