— …фразу, которую Гарри Фивершэм высказал однажды, — продолжал он, — давно, как раз перед тем, как я уезжал из Лондона в Египет. Он, говоря о тебе, выразился так: “Она принадлежит своей стране и, более того, своему графству. Я не думаю, что она сможет обрести счастье где бы то ни было, если это место — за пределами Донегала.” И, припоминая это, я окажусь порядочным эгоистом, если стану удерживать тебя здесь, ведь для тебя эта цена слишком высока.

— Я думала не об этом, — воскликнула Этни, — когда спросила, зачем нам ждать. Это меня сделает ещё большей эгоисткой. Я просто хотела узнать, почему ты предпочитаешь ждать, и почему настаиваешь на этом. Потому что, хотя я надеюсь и молюсь, вкладывая всю свою душу, что ты вновь обретёшь зрение, сам факт излечения, конечно же, не будет иметь никакого значения.

Она говорила медленно, и голос её опять зазвенел мольбой. На этот раз Дарренс не подтвердил её слова, и она повторила их с пущей выразительностью:

— Он не будет иметь никакого значения!

Дарренс вздрогнул, подобно рассеянному, вернувшемуся в действительность.

— Прошу прощения, Этни, — сказал он, — я думал в тот момент о Гарри Фивершэме. Я хочу, чтобы ты рассказала мне кое о чём. Ты говорила давно, ещё в Гленалле, что однажды, возможно, заставишь себя рассказать мне об этом, и вот сейчас я хотел бы узнать. Видишь ли, Гарри Фивершэм был мне другом. Я хочу, чтобы ты рассказала мне о том, что случилось той ночью в “Леннон Хаус”, что разрушило вашу помолвку, а его обратило в изгнанника.

Этни помолчала некоторое время, а затем тихо сказала:

— Я не стану этого делать. С этим покончено раз и навсегда, и я не хочу, чтобы ты впредь обращался ко мне с подобной просьбой.

Но Дарренс и не требовал ответа ни в малейшей степени.

— Ладно, — бодро сказал он, — не буду допытываться. Тебе, наверное, больно отвечать, и я не хочу причинить тебе боль.

— Я не поэтому не желаю ничего говорить, — разъяснила Этни убедительно. Она, выдержав паузу, подобрала слова. — Это не из-за того, что я боюсь боли. Но то, что произошло, произошло так давно… Для меня мистер Фивершэм — человек, которого я хорошо знала и который теперь мёртв.

Они неторопливым шагом направлялись к широкой просеке в ряду деревьев, росших вдоль берега реки, и Этни, пока говорила, оторвала взгляд от земли и увидела, что тот кораблик, который разворачивался — она его заметила, ещё когда стояла в раздумьи на террасе — теперь стоял, воткнувшись носовой частью в отмель. Парус был спущен, а шесток мачты торчал над травянистым берегом садового участка. Рядом стоял человек и рассеянно вглядывался в сторону дома так, будто не знал точно, где находится.

— Вон, у ручья, высадился незнакомец, — сказала она. — Заблудился, похоже. Пойду, покажу ему верное направление.

И она, пока говорила, устремилась вперёд бегом, используя появление чужака как повод расслабиться, хоть и продлится это облегчение не дольше минуты. Она вообразила, что такую разрядку, должно быть, испытывает свидетель в суде, когда судья встаёт и уходит на получасовой обед. Близкая беседа с Дарренсом надолго оставила её с чувством, что она, дав показания, только что отошла от свидетельской тумбы, где подверглась перекрёстному допросу, такому ловкому, что не смогла совершенно чётко воспринять его уклон, хотя с самого начала о нём догадывалась.

Незнакомец тоже сделал ей навстречу несколько шагов. Это был мужчина среднего телосложения, с коротким, вздёрнутым носом, пустыми карими глазами на выкате и усами, придающими ему некоторую свирепость.